22 ноября - вы ды ха ю

за
мед
ля
юсь.

Я - молодец.
Прошлую зиму успела замедлиться и напитаться, весной - подзарядилась, лето в результате пропрыгала как никогда раньше, ещё удивлялась иногда: откуда силы-то.
Потом осенью была Москва - и после неё я обещала себе сначала выйти на море и кричать, пока не выкричусь, а потом лежать, пока не належусь. Не сдержала обещания: очень хотелось прожить хотя бы часть осени в путешествиях; так что к концу октября тело взяло своё - уложило меня с гриппом, и тут я честно належала, належала и ещё належала, пока мы не подскочили всеми субличностями - всё, наскучалась, наспалась, давай ещё чуть-чуть наездим.
И мы ездили по пространствам тишины и выдоха.
По предгорьям - а там уже зачехлились на зиму, и в воздухе пахнет молчанием, и еда зимняя - квашеные овощи, огромные отбивные, гигантские порции печёных перцев со всем подряд, лепёшки размером с тележное колесо с горой брынзы сверху; и все, кто был со мной - подзарядились на отличненько.

Погружаюсь в ноябрь.
Он почти закончился - кисельный, солнечный и ароматный, будто айвовое варенье и тыквенный суп под сладкий запах печных труб. Сварила "ведьмино зелье" по рецепту Юли Бандак: два пакета ягод, два литра воды, немного сахара, вскипятить, вжикнуть блендером, оставить настаиваться. Вкусно - не передать как; а в Билле начали продавать лесные ягоды - самое то для ведьмина зелья.
Термос чая, термос зелья, кастрюля супа. Жареные перцы в двух сковородках - с баклажанами и без; пока не знаю, куда это всё (и это я ещё о борще ни слова не сказала).
Осенняя еда времени урожая.
В холодильнике ждут круглоносые перцы - я обещала набить их всяким вкусным и запечь, и пока обманула; наверное, завтра.

Ездили в Тырново, и А. внезапно сказал: я, пожалуй, составлю вам компанию; и я от радости вопила до неба, и потом всю неделю говорила: ты правда поедешь? ты не передумал? - а потом перед поездом нагрузила его сумкой с термосами, всеми четырьмями; и мне впервые на выезде с группой хватило своего домашнего чая.
Я стояла на Мосту Владык, смотрела на базилику Сорока мучеников и предвкушала, что скажет А. через полчаса, когда мы наконец в неё войдём. Как он будет хохотать, глядя на эти колонны. И как я скажу про гроб царя Калояна и остальных прекрасных демонов, и про связь связи времён и отражение метафор друг в друге. А в руке у меня был мой любимый термос с моим домашним чаем, и чай не кончался, и как же это было вкусно.
Я завариваю вместе турецкий ёрл грей и простейший блюберри тарт из московского фикспрайса, и получается душистейший осенний чай. Блюберри тарт скоро кончится, и где его брать - пока непонятно; и это тоже об осени.

Сегодня закончила разбирать архивы, которые привезла из Москвы.
Огромная коробка с фотографиями, дневниками и рабочими блокнотами - и ещё одна, именно с архивами, сентиментальными мелочами. Вместе - килограмм сорок памяти.
Оказывается, у меня есть огромная жизнь.
Вместе с рабочим перстнем, который привезла наконец-то из бутовской квартиры, и ношу на работу, и уже знаю, как его надо изменить, чтобы мы снова соответствовали друг другу, - вместе с ним впитала свою память, оставленную на хранение в комнате, в которой шуровал свободолюбивый хомяк (расскажу ещё как-нибудь эту историю). Моя жизнь снова со мной.
Сидели с дочками, хохотали, разбирая фотки и записи.
И знаете, что я сделала, когда оказалось, что в коробке с дневниками есть ещё место?
Спрятала туда те из своих блокнотов, которые закончила здесь.
Моя жизнь - вся моя. В ней дохрениллион эпизодов, которыми я не горжусь, и дофигища сцен, из которых взят только опыт. Но в ней нет белых пятен, нет ощущения "это всё было репетицией, а потом будет настоящая жизнь"; я вся целая.

Замедляюсь.
Размышляю.
Надо закончить два важных дела, потом проспать полсуток - и начинать чудачиться, чтобы к тёмным дням выйти совсем уж распрекраснейшей собой.