![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
календарь, 2005 год
Сколько можно обдумывать, в самом-то деле. Я ведь внутренне его уже давно пишу, месяца два как, а для меня это срок, мне надо тексты сразу выпускать, а то хуйзнаетчо получится в итоге чтобы не перебродили. Но в этом - прошлом - году было очень много важного, о котором напрямую не напишешь: получится эффект живой лошади на сцене театра; когда появляется лошадь, никто уже не смотрит на игру актеров. А если эта лошадь еще и нагадит...
Так что буду писать только о том, что имеет значение сейчас.
Итак, две тысячи пятый год. Мне - без трех недель двадцать девять, и я несчастна так, как может быть несчастен здоровый неплохо зарабатывающий человек, живущий в собственной квартире с любимым мужем и не менее любимыми детьми.
Проще говоря, от душевных терзаний меня не отвлекают даже бытовые проблемы.
Я кожей, сердцем и всеми потрохами чувствую неправильность своих отношений с безмерно любимым мужем. Что-то происходит, но я не знаю, что, и никак не могу это изменить; и полуосознанное бессилие сводит меня с ума. Я устраиваю истерики мужу - а он, вместо того, чтобы долго и трепетно меня утешать (как я надеюсь, ага), погружается в свою личную жизнь, о которой я, естественно, не знаю ничего (да и не готова пока знать).
Мне необходим кто-то, о ком я могла бы заботиться; кто-то, о ком я могла бы знать самое глубокое и болезненное; кто-то, кто мог бы знать то же самое обо мне; кто-то, кто любил бы целоваться часами и рассказывать мне о наших отношениях и о своем видении меня; мне нужно, чтобы меня любили так же горячо и с той же степенью истеричности, как люблю я. И я решаю влюбиться в кого-то прекрасного, в чьих глазах я могу быть лучше-не-бывает.
>Не помню, писала ли я об этом раньше; для меня влюбленность - изначально волевой акт. Да, потом я позволяю эмоциям себя вести и крутить по-всякому - но изначально я решаю головой.<
И, разумеется, такой человек сразу же появляется.
>Мне хотелось бы и имя написать, и массу всяких подробностей - но недавно мне напомнили о том, что существует такая вещь, как честь дамы, а потому имя и прочее я утаю, хотя дама в данном случае - я сама.<
И начало января крутит и ломает меня - с моими новыми прекрасными отношениями, с невозможно бурным сексом, с массой свежих эмоций от человека, который совершенно нелогичным образом вдруг становится близок. Сережка видит это - и, как ни странно, одобряет, потому что новые отношения делают меня непохожей на того человека, которого он привык находить дома, возвращаясь с работы (а еще потому, что он ревнует меня только к мужчинам).
Соответственно, временно мне становится не до кризисов семейной жизни и не до моих личных проблем. Какие там проблемы, когда тут - такая буря...
И так же легко находится человек, которому необходимо отражаться в моих глазах: у нас дома непостижимым образом появляется Хельгина. А для меня дружба - это как раз жить вместе, не расставаясь, и беспрестанно пиздеть обо всем на свете (но лучше всего - о самом неприятном и болезненном, ага).
Итак, мы пиздим с Хельгиной обо всем на свете. В перерывах между пиздежом и готовкой мужу ужина у меня развивается роман, а Сережка как-то тоже становится очень близок - ему интересна и Хельгина, и изменившаяся я.
Так проходит январь (а ведь я еще и работать умудряюсь!).
И в начале февраля я решаю, что уж теперь-то, помудревшая и окрепшая, могу воспринять ту информацию, которая прежде мне была недоступна. Я несколько раз спрашиваю себя: "Хочешь? - Хочу. - Готова? - Надеюсь", - и начинаю искать.
Кто ищет - тот сам себе причина. Найденная информация обрушивается на мою голову самыми банальными из возможных сравнений (а кто не знает банальных сравнений - прочтите какой-нибудь из современных любовных романов, и будет вам в избытке). Думала, что сильная, мудрая и вообще другая, ага. Ха-ха три раза.
И за то, что я не сошла с ума, благодарить нужно только Стрейнджера.
>Я даже знать не хочу, что было бы, не окажись он рядом вовремя.<
Весь тот кошмарный день, когда я сбиваюсь с истерики на слезы, Стрейнджер ставит мне на место - последовательно голову, сердце, руки, периодически отказываясь со мной разговаривать, пока я не успокоюсь. И к вечеру я уже дышу, говорю и улыбаюсь, хотя мир - все еще картонный, и порвать его - всего лишь двинуться в сторону.
Вторую серию моих истерик принимает Хельгина. Всю ночь до утра я повествую ей, как мне больно и нехорошо, и как бы я хотела, чтобы складывалась моя жизнь - и как мне обидно, что она до сих пор так не сложилась. Хельгина не Стрейнджер, она меня не останавливает, и я выбалтываю гораздо больше, чем должна бы.
В ближайшие дни все как-то устаканивается. Эта гладкая фраза на практике превращается в постоянную нервотрепку - я треплю нервы Стрейнджеру, Хельгине и человеку, с которым у меня роман; а собственного мужа я постоянно дергаю за нервы, показывая ему свою внезапную информированность.
А потом мне это надоедает. Я вообще довольно быстро наигрываюсь, а быть человеком-в-неудобной-позе - не самая приятная игра; тем более, что никуда не делся ни мой страстный роман, ни интереснейшая дружба с Хельгиной.
А по весне у нас начинается черт-те что (ага, а до весны типа все было как в благочинном семействе).
Ранней весной в ответ на мое очередное "ну когда же ты приедешь" Стрейнджер отвечает "Уже, наверное, не приеду, потому что сейчас не могу, а потом не до того будет". - "Ах так", - взвиваюсь я, - "Тогда я еду к тебе. Я сто лет не была в Питере, и я по тебе соскучилась. Мне нужно с тобой поговорить". - "Что, правда приедешь?" - осторожно спрашивает Стрейнджер. А я ничего не отвечаю - в этот момент я разговариваю с Сережкой и Хельгиной: "Ребята, я еду в Питер, разделите как-нибудь дежурство по детям, еще я Леру попрошу посидеть... Мне нужно к Стрейнджеру".
Поступок совершенно в моем духе. Я беру билет на ночной поезд (мне так хочется ехать, что я беру ВЕРХНИЙ ПЛАЦКАРТНЫЙ), еду к стоматологу лечить безумно болящий зуб ( а вот тут те, кто давно меня знает, апплодируют стоя), и вечером отъезжаю в Питер. И, когда поезд трогается, чувствую: я не вернусь. Впрочем, мне не впервой не возвращаться.
Впервые, будучи в городе, я его не замечаю. Пять дней беспрерывных разговоров со Стрейнджером, от восхода до заката, постоянный треп - и только вечером четвертого дня я чувствую, что немножко наговорилась. Первый голод утолила, так сказать. Понятия не имею, сколько мне нужно разговаривать, чтобы хватило. Правда, это от собеседника очень зависит.
>Я о той поездке очень много писала, кому не лень - ищите в моем журнале конец марта - начало апреля, заголовок "Питерские заметки". Вот примерно так все и было.
Важное: когда я в Питере жалуюсь Стрейнджеру: "Меня никто не держит, мне так надоело заботиться обо всех окружающих, я так устала..." - в это время в Москве Лера сидит с моими детьми.<
И в какую-то бессонную разговаривательную ночь я вижу и того, который синеглазый, с вьющимися волосами и снежно-белыми длинными пальцами; и того, у которого невероятно высокий лоб и профиль хищной птицы; и пугаюсь до дрожи рук, и обрываю манящий голос, чувствуя, что не прощу себе этой слабости.
Слава Богу, меня выслушивают до конца, и, кажется, даже прощают. Но я до сих пор не знаю, к чему мог бы привести этот разговор, не попроси я собеседника замолчать. И жалею, а как же...
Из Питера я привожу себя. Из Питера я не возвращаюсь - какое-то время тяну по привычке шкурку туповатой домохозяйки, которой была последние пару лет; примеряю периодически жизнь взбалмошной девицы последних месяцев - но одна надоела мне до зубовного скрежета, а другая - слишком чужая, слишком обусловлена ситуацией. И ни одна мне не впору.
В это же время оказывается, что человеку, с которым у меня роман, уже недостаточно любить меня такой, какая я есть - со всеми ограничениями типа любимого мужа, любимых друзей и детей, которые важнее. Его обижает, что между его желаниями и интересами детей я неизменно выбираю второе; точнее, его обижает, что для меня и выбора-то нет, что дети - приоритетны. Изначально наши отношения складывались именно так - нам хорошо вместе, никто никому ничего не должен, у меня семья, которая никуда не уходит. Но человеку этого мало, ему нужна я, вся целиком, причем именно такая, какая нужна ему.
А мне перестает нравится то существо, которое любит этот человек. Потому что мне измениться несложно, я за последние годы больше жизней прожила, чем лет; но когда меня обязывают меняться... Вспахай воду.
Когда растаял снег и началась настоящая весна, нас с этим человеком больше не связывала ни любовь, ни постель, ни эмоции.
>Я когда-то отложила ссылочки; мол, буду писать календарь - обязательно процитирую, потому что там очень хорошо сказано; пусть будут здесь:
http://www.livejournal.com/users/koshka_poganka/242696.html
http://www.livejournal.com/users/three_is_one/27940.html
Меня тогда еще, когда я это читала, возмутила точность формулировок.<
Больше всего в истории с романом меня порадовала позиция моего мужа. Ведь, когда видишь развивающиеся на твоих глазах отношения, велик соблазн вмешаться, что-то порвать, что-то разрулить, где-то потянуть на себя... Сережка же дал мне возможность самой разобраться и расставить приоритеты.
Я поняла, что мне не нужны африканские страсти где-то на стороне, и, наверное, впервые в своей жизни довела отношения до их логического конца. И хватит об этом, тем более есть еще масса интересного.
Лета я не вижу. У меня масса работы, совершенно по-новому любимый муж и Хельгина, отношения с которой обостряются до неприличия. Мы же совершенно разные, во всем абсолютно - начиная от манеры дружить и заканчивая мелкими бытовыми вещами. Мне мешает ее замкнутость, я пытаюсь показать ей совершенно другое отношение к миру, людям и вещам - а получается, что обязываю и навязываю, а кто же это любит? Плюс у нее категорически не складываются отношения с Сережкой и детьми; к середине лета я дичайше от этого устаю - меня просто не хватает на постоянное "разведение людей по углам", и Хельгина от нас уезжает.
Освободившимися силами я переделываю чужие бездарные тексты, к сентябрю зарабатываю какое-то совершенно нереальное для себя количество денег - и легко пускаю их по ветру, как обычно.
В конце августа мой дражайший супруг едет на море - и я безумно завидую ему, потому что у меня с морем роман с моих двенадцати, а на море едет Сергей Юрьевич, какая несправедливость.
В отместку ему я договариваюсь о покупке фотоаппарата.
>Опять же, не помню, писала ли я об этом раньше. В какой-то момент фотографировать сделалось насущно необходимым, а из техники на руках была только дешевая пленочная мыльница, сменившаяся затем мыльницей цифровой. И уж с цифровиком я творю вовсю, показывая людям, какие они красивые со стороны; но очень быстро мне перестало хватать возможностей этой камеры, и как раз в это время в ЖЖ появилось объявление о продаже моего нынешнего цифровика... Именно в тот момент, когда Сереги рядом не было и остановить меня он не мог :) Ему мои фотоигры казались слишком несерьезным занятием, чтобы тратить на это дополнительные деньги.<
Я читаю технические карактеристики продаваемой камеры, прихожу в дичайший восторг, ночью мне снится, как я фотографирую, а утром я просыпаюсь с мыслью: "Только бы ее до меня никто не купил!"
А денег-то нет, деньги благополучно профуканы :)
Я плачусь Хельгине, с которой мы по-прежнему нежно дружим. "Не вопрос", - говорит Хельгина, - "Я с радостью тебя выручу; отдашь, когда сможешь". И - о счастье! - мы едем на встречу с фотографом и покупаем замечательную камеру, с которой у меня немедленно приключается роман.
Я страстно люблю свой новый фотоаппарат. Фактически он наш, семейный, но душой - он исключительно мой. Мы некоторое время приглядываемся друг к другу - но очень недолго, - а потом нас захватывает такая нежность, которой и слов-то не найти, чтобы описать.
Несколько раз мой фотоаппарат делает для меня невозможное; и я не лукавлю, когда в ответ на похвалу говорю: "Это не я, это фотоаппарат". В мире есть камеры лучше, но какое мне до этого дело? Я люблю и любима, а все остальное - несущественные мелочи.
Тем не менее, я пытаюсь найти место, где меня научили бы не только любить фотоаппарат, но и пользоваться им. Знакомые ребята на форуме уговаривают меня записаться в фотошколу на курс фотокомпозиции - я отбрыкиваюсь, говоря, что это не начальный курс, а мне нужны азы, азбука фотографии. "Не дрейфь, все у тебя получится, а что непонятно будет - поможем", - говорят мне ребята, и я радостно соглашаюсь.
С этого момента мой журнал становится отражением будней фотопридурка. Мы снимаем везде, все время, по заданиям и без; а работать по заданию - совсем другая фишка, чем снимать по вдохновению, и я проникаюсь необходимостью учиться, и меня с этого прет неимоверно.
Вместо лета, которого у меня не было, получается бездельная и невероятно теплая осень. В Москву одновременно, но на разных поездах приезжает Небелицкая и семейство Шуйских; первого октября мы с Тигрой и Стрейнджером идем гулять, долго болтаемся вокруг наших прудов, усаживаемся на травку... Утомленный Тигр немедленно засыпает, пригревшись на солнышке.
Тигра! Засыпает на травке! Пригревшись на солнышке ПЕРВОГО ОКТЯБРЯ, и ветер играет ее рыжими локонами! Чудо из чудес, право слово!
Через пару дней Тигр уезжает, с нею - и Небелицкая, а Стрейнджер задерживается в Москве - и мы снова болтаем ночами, продолжая весенние разговоры. Получается один большой разговор о важном и насущном...
А осень-лето длится весь октябрь и большую часть ноября. К концу ноября даже иногда бывают заморозки - но все снова тает, и уже даже мне хочется немного зимы.
В конце декабря наконец-то наступает зима, и как всегда невовремя: в этот день на Арбате - презентация новой книги Фрая. А я же наглая, я выхлопотала себе разрешение фотографировать... И тут - мокрый снег, теплые штаны, тяжелые ботинки; а так хотелось быть легкой и веселой!
На встрече с Фраем я знакомлюсь с Марусичкой и затаскиваю ее к нам в нору.
Приезжая к нам с исключительной регулярностью, Марусичка стонет: "Два часа дороги! Южное Бутово! Ветер в лицо! Каждый раз не понимаю, что я здесь забыла!" - и, пока кошка стонет, мы отогреваем ей щеки, завариваем чай, жарим рыбу - и всем сразу становится ясно, почему так.
Марусичку я тоже фотографирую - такой шанс упускать нельзя. В первую нашу встречу - в книжном - мы не успеваем сказать друг другу десятка осмысленных фраз; во вторую - в Бутово - пиздим не прекращая до пяти утра, да так, что Сережка не верит в нашу трезвость; в третью - я фотографирую Марусичку голой в ванне; а пятая встреча будет только в следующем году.
Итоги года я решаю не подводить. Мне безумно нравятся чудеса, происходящие в моей жизни; и с позиции "я недостоин такого счастья" начинаю потихоньку уходить. Впрочем, я - зеркало, и мое самоощущение очень зависит от того, какой видят меня окружающие; а они в последнее время видят меня мудрой, красивой и интересной.
А короткая стрижка и цвет волос, честно названный производителями краски ярко-оранжевым - это уже мое собственное.
Так что буду писать только о том, что имеет значение сейчас.
Итак, две тысячи пятый год. Мне - без трех недель двадцать девять, и я несчастна так, как может быть несчастен здоровый неплохо зарабатывающий человек, живущий в собственной квартире с любимым мужем и не менее любимыми детьми.
Проще говоря, от душевных терзаний меня не отвлекают даже бытовые проблемы.
Я кожей, сердцем и всеми потрохами чувствую неправильность своих отношений с безмерно любимым мужем. Что-то происходит, но я не знаю, что, и никак не могу это изменить; и полуосознанное бессилие сводит меня с ума. Я устраиваю истерики мужу - а он, вместо того, чтобы долго и трепетно меня утешать (как я надеюсь, ага), погружается в свою личную жизнь, о которой я, естественно, не знаю ничего (да и не готова пока знать).
Мне необходим кто-то, о ком я могла бы заботиться; кто-то, о ком я могла бы знать самое глубокое и болезненное; кто-то, кто мог бы знать то же самое обо мне; кто-то, кто любил бы целоваться часами и рассказывать мне о наших отношениях и о своем видении меня; мне нужно, чтобы меня любили так же горячо и с той же степенью истеричности, как люблю я. И я решаю влюбиться в кого-то прекрасного, в чьих глазах я могу быть лучше-не-бывает.
>Не помню, писала ли я об этом раньше; для меня влюбленность - изначально волевой акт. Да, потом я позволяю эмоциям себя вести и крутить по-всякому - но изначально я решаю головой.<
И, разумеется, такой человек сразу же появляется.
>Мне хотелось бы и имя написать, и массу всяких подробностей - но недавно мне напомнили о том, что существует такая вещь, как честь дамы, а потому имя и прочее я утаю, хотя дама в данном случае - я сама.<
И начало января крутит и ломает меня - с моими новыми прекрасными отношениями, с невозможно бурным сексом, с массой свежих эмоций от человека, который совершенно нелогичным образом вдруг становится близок. Сережка видит это - и, как ни странно, одобряет, потому что новые отношения делают меня непохожей на того человека, которого он привык находить дома, возвращаясь с работы (а еще потому, что он ревнует меня только к мужчинам).
Соответственно, временно мне становится не до кризисов семейной жизни и не до моих личных проблем. Какие там проблемы, когда тут - такая буря...
И так же легко находится человек, которому необходимо отражаться в моих глазах: у нас дома непостижимым образом появляется Хельгина. А для меня дружба - это как раз жить вместе, не расставаясь, и беспрестанно пиздеть обо всем на свете (но лучше всего - о самом неприятном и болезненном, ага).
Итак, мы пиздим с Хельгиной обо всем на свете. В перерывах между пиздежом и готовкой мужу ужина у меня развивается роман, а Сережка как-то тоже становится очень близок - ему интересна и Хельгина, и изменившаяся я.
Так проходит январь (а ведь я еще и работать умудряюсь!).
И в начале февраля я решаю, что уж теперь-то, помудревшая и окрепшая, могу воспринять ту информацию, которая прежде мне была недоступна. Я несколько раз спрашиваю себя: "Хочешь? - Хочу. - Готова? - Надеюсь", - и начинаю искать.
Кто ищет - тот сам себе причина. Найденная информация обрушивается на мою голову самыми банальными из возможных сравнений (а кто не знает банальных сравнений - прочтите какой-нибудь из современных любовных романов, и будет вам в избытке). Думала, что сильная, мудрая и вообще другая, ага. Ха-ха три раза.
И за то, что я не сошла с ума, благодарить нужно только Стрейнджера.
>Я даже знать не хочу, что было бы, не окажись он рядом вовремя.<
Весь тот кошмарный день, когда я сбиваюсь с истерики на слезы, Стрейнджер ставит мне на место - последовательно голову, сердце, руки, периодически отказываясь со мной разговаривать, пока я не успокоюсь. И к вечеру я уже дышу, говорю и улыбаюсь, хотя мир - все еще картонный, и порвать его - всего лишь двинуться в сторону.
Вторую серию моих истерик принимает Хельгина. Всю ночь до утра я повествую ей, как мне больно и нехорошо, и как бы я хотела, чтобы складывалась моя жизнь - и как мне обидно, что она до сих пор так не сложилась. Хельгина не Стрейнджер, она меня не останавливает, и я выбалтываю гораздо больше, чем должна бы.
В ближайшие дни все как-то устаканивается. Эта гладкая фраза на практике превращается в постоянную нервотрепку - я треплю нервы Стрейнджеру, Хельгине и человеку, с которым у меня роман; а собственного мужа я постоянно дергаю за нервы, показывая ему свою внезапную информированность.
А потом мне это надоедает. Я вообще довольно быстро наигрываюсь, а быть человеком-в-неудобной-позе - не самая приятная игра; тем более, что никуда не делся ни мой страстный роман, ни интереснейшая дружба с Хельгиной.
А по весне у нас начинается черт-те что (ага, а до весны типа все было как в благочинном семействе).
Ранней весной в ответ на мое очередное "ну когда же ты приедешь" Стрейнджер отвечает "Уже, наверное, не приеду, потому что сейчас не могу, а потом не до того будет". - "Ах так", - взвиваюсь я, - "Тогда я еду к тебе. Я сто лет не была в Питере, и я по тебе соскучилась. Мне нужно с тобой поговорить". - "Что, правда приедешь?" - осторожно спрашивает Стрейнджер. А я ничего не отвечаю - в этот момент я разговариваю с Сережкой и Хельгиной: "Ребята, я еду в Питер, разделите как-нибудь дежурство по детям, еще я Леру попрошу посидеть... Мне нужно к Стрейнджеру".
Поступок совершенно в моем духе. Я беру билет на ночной поезд (мне так хочется ехать, что я беру ВЕРХНИЙ ПЛАЦКАРТНЫЙ), еду к стоматологу лечить безумно болящий зуб ( а вот тут те, кто давно меня знает, апплодируют стоя), и вечером отъезжаю в Питер. И, когда поезд трогается, чувствую: я не вернусь. Впрочем, мне не впервой не возвращаться.
Впервые, будучи в городе, я его не замечаю. Пять дней беспрерывных разговоров со Стрейнджером, от восхода до заката, постоянный треп - и только вечером четвертого дня я чувствую, что немножко наговорилась. Первый голод утолила, так сказать. Понятия не имею, сколько мне нужно разговаривать, чтобы хватило. Правда, это от собеседника очень зависит.
>Я о той поездке очень много писала, кому не лень - ищите в моем журнале конец марта - начало апреля, заголовок "Питерские заметки". Вот примерно так все и было.
Важное: когда я в Питере жалуюсь Стрейнджеру: "Меня никто не держит, мне так надоело заботиться обо всех окружающих, я так устала..." - в это время в Москве Лера сидит с моими детьми.<
И в какую-то бессонную разговаривательную ночь я вижу и того, который синеглазый, с вьющимися волосами и снежно-белыми длинными пальцами; и того, у которого невероятно высокий лоб и профиль хищной птицы; и пугаюсь до дрожи рук, и обрываю манящий голос, чувствуя, что не прощу себе этой слабости.
Слава Богу, меня выслушивают до конца, и, кажется, даже прощают. Но я до сих пор не знаю, к чему мог бы привести этот разговор, не попроси я собеседника замолчать. И жалею, а как же...
Из Питера я привожу себя. Из Питера я не возвращаюсь - какое-то время тяну по привычке шкурку туповатой домохозяйки, которой была последние пару лет; примеряю периодически жизнь взбалмошной девицы последних месяцев - но одна надоела мне до зубовного скрежета, а другая - слишком чужая, слишком обусловлена ситуацией. И ни одна мне не впору.
В это же время оказывается, что человеку, с которым у меня роман, уже недостаточно любить меня такой, какая я есть - со всеми ограничениями типа любимого мужа, любимых друзей и детей, которые важнее. Его обижает, что между его желаниями и интересами детей я неизменно выбираю второе; точнее, его обижает, что для меня и выбора-то нет, что дети - приоритетны. Изначально наши отношения складывались именно так - нам хорошо вместе, никто никому ничего не должен, у меня семья, которая никуда не уходит. Но человеку этого мало, ему нужна я, вся целиком, причем именно такая, какая нужна ему.
А мне перестает нравится то существо, которое любит этот человек. Потому что мне измениться несложно, я за последние годы больше жизней прожила, чем лет; но когда меня обязывают меняться... Вспахай воду.
Когда растаял снег и началась настоящая весна, нас с этим человеком больше не связывала ни любовь, ни постель, ни эмоции.
>Я когда-то отложила ссылочки; мол, буду писать календарь - обязательно процитирую, потому что там очень хорошо сказано; пусть будут здесь:
http://www.livejournal.com/users/koshka_poganka/242696.html
http://www.livejournal.com/users/three_is_one/27940.html
Меня тогда еще, когда я это читала, возмутила точность формулировок.<
Больше всего в истории с романом меня порадовала позиция моего мужа. Ведь, когда видишь развивающиеся на твоих глазах отношения, велик соблазн вмешаться, что-то порвать, что-то разрулить, где-то потянуть на себя... Сережка же дал мне возможность самой разобраться и расставить приоритеты.
Я поняла, что мне не нужны африканские страсти где-то на стороне, и, наверное, впервые в своей жизни довела отношения до их логического конца. И хватит об этом, тем более есть еще масса интересного.
Лета я не вижу. У меня масса работы, совершенно по-новому любимый муж и Хельгина, отношения с которой обостряются до неприличия. Мы же совершенно разные, во всем абсолютно - начиная от манеры дружить и заканчивая мелкими бытовыми вещами. Мне мешает ее замкнутость, я пытаюсь показать ей совершенно другое отношение к миру, людям и вещам - а получается, что обязываю и навязываю, а кто же это любит? Плюс у нее категорически не складываются отношения с Сережкой и детьми; к середине лета я дичайше от этого устаю - меня просто не хватает на постоянное "разведение людей по углам", и Хельгина от нас уезжает.
Освободившимися силами я переделываю чужие бездарные тексты, к сентябрю зарабатываю какое-то совершенно нереальное для себя количество денег - и легко пускаю их по ветру, как обычно.
В конце августа мой дражайший супруг едет на море - и я безумно завидую ему, потому что у меня с морем роман с моих двенадцати, а на море едет Сергей Юрьевич, какая несправедливость.
В отместку ему я договариваюсь о покупке фотоаппарата.
>Опять же, не помню, писала ли я об этом раньше. В какой-то момент фотографировать сделалось насущно необходимым, а из техники на руках была только дешевая пленочная мыльница, сменившаяся затем мыльницей цифровой. И уж с цифровиком я творю вовсю, показывая людям, какие они красивые со стороны; но очень быстро мне перестало хватать возможностей этой камеры, и как раз в это время в ЖЖ появилось объявление о продаже моего нынешнего цифровика... Именно в тот момент, когда Сереги рядом не было и остановить меня он не мог :) Ему мои фотоигры казались слишком несерьезным занятием, чтобы тратить на это дополнительные деньги.<
Я читаю технические карактеристики продаваемой камеры, прихожу в дичайший восторг, ночью мне снится, как я фотографирую, а утром я просыпаюсь с мыслью: "Только бы ее до меня никто не купил!"
А денег-то нет, деньги благополучно профуканы :)
Я плачусь Хельгине, с которой мы по-прежнему нежно дружим. "Не вопрос", - говорит Хельгина, - "Я с радостью тебя выручу; отдашь, когда сможешь". И - о счастье! - мы едем на встречу с фотографом и покупаем замечательную камеру, с которой у меня немедленно приключается роман.
Я страстно люблю свой новый фотоаппарат. Фактически он наш, семейный, но душой - он исключительно мой. Мы некоторое время приглядываемся друг к другу - но очень недолго, - а потом нас захватывает такая нежность, которой и слов-то не найти, чтобы описать.
Несколько раз мой фотоаппарат делает для меня невозможное; и я не лукавлю, когда в ответ на похвалу говорю: "Это не я, это фотоаппарат". В мире есть камеры лучше, но какое мне до этого дело? Я люблю и любима, а все остальное - несущественные мелочи.
Тем не менее, я пытаюсь найти место, где меня научили бы не только любить фотоаппарат, но и пользоваться им. Знакомые ребята на форуме уговаривают меня записаться в фотошколу на курс фотокомпозиции - я отбрыкиваюсь, говоря, что это не начальный курс, а мне нужны азы, азбука фотографии. "Не дрейфь, все у тебя получится, а что непонятно будет - поможем", - говорят мне ребята, и я радостно соглашаюсь.
С этого момента мой журнал становится отражением будней фотопридурка. Мы снимаем везде, все время, по заданиям и без; а работать по заданию - совсем другая фишка, чем снимать по вдохновению, и я проникаюсь необходимостью учиться, и меня с этого прет неимоверно.
Вместо лета, которого у меня не было, получается бездельная и невероятно теплая осень. В Москву одновременно, но на разных поездах приезжает Небелицкая и семейство Шуйских; первого октября мы с Тигрой и Стрейнджером идем гулять, долго болтаемся вокруг наших прудов, усаживаемся на травку... Утомленный Тигр немедленно засыпает, пригревшись на солнышке.
Тигра! Засыпает на травке! Пригревшись на солнышке ПЕРВОГО ОКТЯБРЯ, и ветер играет ее рыжими локонами! Чудо из чудес, право слово!
Через пару дней Тигр уезжает, с нею - и Небелицкая, а Стрейнджер задерживается в Москве - и мы снова болтаем ночами, продолжая весенние разговоры. Получается один большой разговор о важном и насущном...
А осень-лето длится весь октябрь и большую часть ноября. К концу ноября даже иногда бывают заморозки - но все снова тает, и уже даже мне хочется немного зимы.
В конце декабря наконец-то наступает зима, и как всегда невовремя: в этот день на Арбате - презентация новой книги Фрая. А я же наглая, я выхлопотала себе разрешение фотографировать... И тут - мокрый снег, теплые штаны, тяжелые ботинки; а так хотелось быть легкой и веселой!
На встрече с Фраем я знакомлюсь с Марусичкой и затаскиваю ее к нам в нору.
Приезжая к нам с исключительной регулярностью, Марусичка стонет: "Два часа дороги! Южное Бутово! Ветер в лицо! Каждый раз не понимаю, что я здесь забыла!" - и, пока кошка стонет, мы отогреваем ей щеки, завариваем чай, жарим рыбу - и всем сразу становится ясно, почему так.
Марусичку я тоже фотографирую - такой шанс упускать нельзя. В первую нашу встречу - в книжном - мы не успеваем сказать друг другу десятка осмысленных фраз; во вторую - в Бутово - пиздим не прекращая до пяти утра, да так, что Сережка не верит в нашу трезвость; в третью - я фотографирую Марусичку голой в ванне; а пятая встреча будет только в следующем году.
Итоги года я решаю не подводить. Мне безумно нравятся чудеса, происходящие в моей жизни; и с позиции "я недостоин такого счастья" начинаю потихоньку уходить. Впрочем, я - зеркало, и мое самоощущение очень зависит от того, какой видят меня окружающие; а они в последнее время видят меня мудрой, красивой и интересной.
А короткая стрижка и цвет волос, честно названный производителями краски ярко-оранжевым - это уже мое собственное.
no subject
no subject
no subject
Была некоторая информация, некоторая правда, о которой я догадывалась, но которую категорически не хотела признавать - ну, первое, что приходит в голову - например, что мои родители мне не родные, или что у моего мужа есть другая семья, или что мою работу присваивает себе другой человек, или что угодно еще, от чего можно сколько угодно отворачиваться. В данном случае не так важно, что именно, как мое желание это наконец-то узнать и моя реакция.
no subject
в общем... бог с ним. узнала и узнала. все равно ничего хорошего, как я понимаю, не вышло.
а как ты думаешь, "меньше знаешь -- крепче спишь" оно само собой разумеется и каждый близкий имеет право на личное. но иногда надо копать или никогда не надо?
no subject
no subject
no subject
а фиг его знает. Раньше была уверена, что меж двух любящих не должно быть никаких секретов, и что рыть обязательно надо; сразу после того, как нарытое меня долбануло - что лучше вовсе ничего не знать. А сейчас опять считаю, что лучше знать, но при этом не распространяться о своем знании.
Хотя близкий безусловно имеет право на личное, этому меня тоже мои близкие наконец-то научили.