krissja | счастье - это когда ничего не болит

а ведь была совершенно уверена, что расскажу другую историю - что-нибудь про влюбленность, ну а как же; но увидела у Ларки - и поняла, что буду говорить про это, простите все, кому поперек.

Я совсем плохо переношу боль. Она сводит меня с ума, превращая в визжащий кусок мяса, ничего не понимающий, ничего не соображающий, ничего не могущий, кроме рыдать и просить, чтобы это прекратили. Самой пойти туда, где точно будет больно - для меня совершенно немыслимо; именно поэтому у меня плохие зубы, и именно поэтому я в очередной раз пропустила иглоукалывание (то, что я вообще на него ходила - невероятный героизм отдельно взятой тушки).
Когда я ужасно-преужасно-хочунимагу жаждала ребенка, мне не особенно приходило в голову то, что выталкивать его придется через очень маленькую дырочку. Потом - когда я забеременела Дашкой, - моя добрая старшая сестра рассказала, как именно она себя чувствовала, рожая моего племянника - и посоветовала сделать кесарево. Мол, все красиво и чисто, заснула на простынях - проснулась на простынях, на животе - аккуратный шов, где-то в соседнем коридоре - аккуратный младенец, и ни крови, ни говна, ни слез. Я подумала, что это вполне себе мой выход, поговорила с врачом, мы договорились, что такого-то числа я приду в клинику с побритыми территориями и обменной картой, мне сделают плановое кесарево - и все будет чисто и красиво.
Агащаззблин.
В ночь с одиннадцатого на двенадцатое ноября я сидела в интернете в квартире старшей сестры - своего компа у меня тогда уже не было и еще не было. И к утру перестала списывать свое самочувствие на то ли несвежие, то ли недоваренные пельмени. Ощущения были как от поноса, только впустую. Я позвонила папе (девять утра воскресенья!), взбаламутила все семейство, попросила заехать за мной и отвезти-таки в роддом - "в крайнем случае вернете меня обратно", угу, ага, сказала она, отжимая мокрые штаны.
В машине все заткнулись. Честно, стоило только рявкнуть:
- А НУ ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ БЛЯТЬ!
- как оказалось, что мои родители умеют молчать. Правда, я предпочла бы не узнавать это именно таким способом - то, что в книжке называлось "схватки", оказалось не просто больно, но и противно. Впрочем, я продолжала надеяться, что это какая-то редкая разновидность сухого поноса, и что через недельу мне сделают чистое и красивое кесарево.
Папа мой, бедняжка, вырос в мире, где дела и события делятся по четкому половому признаку; поэтому он попытался меня успокоить - ваще не зная, что я чувствую:
- Ну, ты не переживай, дело житейское, все рожают, и потом все забывают...
- А ты попробуй высрать дыньку-колхозницу, потом поговорим, сможешь ли ты это забыть, - огрызнулась я, и папа замолк, придавленный метафорой.
Доехали мы как-то ваще моментально. В роддоме меня почистили изнутри и снаружи, и я узнала, каким беспомощным может быть взрослый человек с клизьмой в заду и лобком, только что выбритым чужими руками. В это время я еще соображала и смешила сама себя, рассматривая больничную рубашечку с печатями, а также одноразовые прокладки, которые мама положила мне с собой "на потом".
А потом начался ад, и голова отключилась.
Вместо смешного капризного существа я стала телом, которому больно. Телом, которому никто не собирался делать кесарево на схватках, да еще и вечером в воскресенье (когда дежурят самые нормальные врачи, но их немного), да еще и без показаний, да еще и с таким тазом, как у меня.
Йопвашумать. То, что я не собиралась рожать сама, а, следовательно, ничего об этом не почитала - как дышать, о чем думать и как не сдохнуть, - это, конечно, мой личный проёб. Но врачи Сеченовки очень берегут свою нервную систему, поэтому к орущим-вопящим-перепуганным девочкам относятся как к ну, не знаю, шуму на производстве.
На то, чтобы успокоить рожающих девочек, есть акушерки - и мне феерически повезло с акушеркой. Обе моих дочки родились на руки невероятно солнечной и сильной ведьме - я потом, через полтора года, просила ее: "Лера, ни в коем случае не меняй работу, что бы ни случилось". На то, чтобы быть рядом с вопящим перепуганным мясом, есть ординаторы и интерны - мне досталась отличная девочка, она карты заполняла рядом с моей кроватью, потому что, стоило ей отлучиться хоть на секунду, я орала как человек, у которого отрывают ногу.
В общем, со мной были нежны и внимательны, но я этого не помню - я до этого додумываюсь аналитически; помню же я сильнейшее ощущение оставленности, невыносимую боль, и горе от того, что эта боль никуда не денется - от нее никак не сбежишь.
Родила я быстро и легко; но рожала я вечно и невыносимо.
Когда тошнота и приступы сухого поноса прошли, боль перестала исчезать - она поселилась во мне насовсем. Знаете, как расходятся бедра, пропуская ребенка? Оччччень тяжело, потому что блять это кости.
А потом был яркий свет родильного зала, куча народу вокруг меня, Лерочкино: "Тужься в попу, а не в голову!" - как будто я могла это уметь! - и внезапное дичайшее чувство облегчения.
Боль ушла.
БОЛЬ УШЛА ВСЯ. Целиком. Ее больше не было, нигде.
А я вернулась. Я снова была человеком, усталым, замотанным, человеком, которому на грудь положили теплого и мокрого ребенка, девочку, Дашу, у которой были глаза и руки, и которая, конечно, Стоила Того и была Самым Прекрасным Младенцем, но это все было неважно.
Важным было только то, что боль ушла. кончилась. Вся.
И когда на меня накатила последняя схватка, я завизжала от ужаса, поняв, что теперь вся моя жизнь будет вот в этой боли, я вечно буду рожать, мне никогда не отдохнуть, я...
- О, плаценту родили, теперь все, - сказала Лерочка, и облегчение вернулось.

Когда наконец перестает болеть - это настоящее счастье.