![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
и снова календарь.
1993 год
Мне 17 лет, я учусь в выпускном классе, и хуже всех остальных предметов у меня идет математика. Привыкшей к физматовским сумасшедшим и увлеченным преподавателям мне скучно на уроках, я получаю двойки и ничуть от этого не страдаю. Зато на уроках литературы я блистаю, и литераторша наша, Татьяна Владимировна, говорит как-то параллельному классу: "Я уверена, что вскоре буду читать в журналах Ольгины критические статьи". Мне такое мнение очень льстит, но я понимаю, что не тяну на литературного критика; и потом, мы с Наташкой Ф. все еще собираемся становиться рок-звездами.
Папа уходит с работы. Папу уходят в отставку на полгода раньше срока, он не получает полковничьих звезд, уйдя в запас подполковником, папа получает пенсионное удостоверение и чувствует, что жизнь кончена. Для такого востребованного человека, каким всегда был отец, пенсия - это приговор. Правда, папа пока не учитывает того, что его умная голова и его запас знаний обязательно пригодится; отец депрессирует со всей страстностью человека, впервые оказавшегося в подобном положении. Папин климакс мы переживаем вместе; я твержу ему пстоянно, каждый день: ты нужен, ты крут, ты силен, посмотри, как на тебя смотрят бабы на улице, посмотри, как тебя слушают мои подружки; и папа потихоньку успокаивается.
>Тем более что его "невостребованность" длится очень недолго - и недели не проходит, как его заваливают предложениями работы; и меньше чем через месяц папа устраивается туда, где он работает и сейчас; туда, где начальники-финансисты меняются каждый год, а он, инженер-проектировщик, нужен настолько, что спокойно посылает своих начальников по разным эротическим адресам, когда они начинают мешать его работе.<
Тогда впервые папа говорит мне важное: "А ведь, когда ты выйдешь замуж и уйдешь, мне будет тебя не хватать". И это - единственное - примиряет меня с тем, что я не родилась мальчиком. Больше мне родиться мальчиком не хочется.
Весной в Александровском саду на тусовке появляется Катя Шмелева - маленькая, крепконогая, темноглазая, коротко стриженная, кудрявая, в самодельных фенечках по локоть, в куртке с нашитыми на нее пластмассовыми мухами. Мы сходимся влет, как будто дружили всю жизнь; я не понимаю, какой толк интеллигентной тихой хитренькой Кате от шумной невоспитанной простодушной меня; но мне хорошо, мне невероятно интересно и здорово.
Катя постоянно занимается английским, я учусь на курсах при филфаке, где знакомлюсь сначала с Машкой Сергеевой - девочкой с глазами лемура, - и Катей Рединой, высоченной брюнеткой из магистратуры.
Близятся первые в моей жизни важные экзамены, выпускные, вступительные... Но мне не до этого. Мы с Катей Рединой и Машей Сергеевой бродим по Мандельштамовскому парку, пьем пиво со сникерсами и разговариваем о непонятном. Катя уже закончила университет, мы с Машкой туда еще не поступили, и вместе нам почему-то ужасно интересно. Хотя родители мои, конечно, сходят с ума от вопроса - что общего может быть у молоденьких девочек и взрослой девицы. А мы с Катей Рединой мыслим настолько похоже, что она называет меня "своим альтер-эго".
Катя пишет прозу и стихи, Машка рисует - и обе они делают это так хорошо, что я чувствую себя полной бездарностью. Во всяком случае, я надолго перестаю сплетать слова в прозу, а стихи... Стихами я еще иногда говорю, и иногда пишу песни - мне не идет впрок совет "не пишите больше".
Наступает лето, а с ним - выпускные экзамены. На филфак я проваливаюсь (а Машка Сергеева поступает, и я ей страшно завидую), и последнее, что мне остается - это районное педулище, педучилище то есть. Я страшно расстроена - мне действительно хотелось учиться на филфаке, у факультета очень красивое здание, и люди там учатся интересные; еще больше расстроены мои родители. Сестра злорадствует: "Я училась в физматшколе - а ты в районке в Загорье! Я поступила в МИФИ, а ты - в районное педулище!" Зачем ей нужно постоянно доказывать мне свое превосходство, я не понимаю, но с радостью ведусь на эту удочку. "Жизнь кончена!" - патетически заламываю руки я, оставаясь наедине с самой собой. - "Я отучусь в педулище и буду теткой, обычной теткой-училкой с "гнездом" на голове! Я буду старой, толстой, стервозной и страшной, от меня будут шарахаться ученики в школе и дети на улицах; а те, кто поступил в универ - Машка, Аленка и прочие, - те станут студентками, будут учиться на Фрунзенской, ходить по мраморным лестницам, по которым еще сто двадцать лет назад рассекали курсистки в пышных платьях - а я, а я!"
Перед родителями я держусь, утверждая, что высшее образование я все равно получу - выпускников нашего педулища берут на четвертый курс в педуниверситеты, я даже времени не потеряю; но наедине с собой признаю, что педулище - это полный провал. "Лучше бы я поступала в кулинарный техникум", - крамольно думаю я. - "Там бы хоть училась с удовольствием".
От отчаяния упущенной выгоды я случайно отдаюсь Димке Похабову (хорошая фраза, мне очень хотелось ее записать :)) Секс не приносит в мою жизнь ничего нового, кроме постоянной озабоченности решением вопроса: "Где?" В Димку я тогда уже даже не влюблена - все два года нашего романа он целенаправленно унижал меня, а я это целенаправленно терпела, считая, что именно так и должна весли себя любящая девушка; а потом мне надоело. Впрочем, какое-то время я вполне серьезно собираюсь за него замуж: мне очень хочется свалить от родителей. Правда, потом я понимаю, что буду жить с Димиными родителями и самим Димой, который в быту еще отвратительней, чем в любви, и отказываюсь от идеи замужества.
Летом 93 года мы с Катей Ф., сестрой Наташки Ф., едем к ним на дачу, где они отдыхают каждое лето, а я была уже дважды. Наташка с нами не едет - у нее бурный рОман с совместным проживанием, ей не до нас и не до дачи.
Тем летом я получаю хорошую порцию всемирной славы локального масштаба. Местным мужикам очень нравятся мои песни (особенно те, что похожи на романсы), и они, наклюкавшись, вечерами орут у нас под окнами: "О-ля! Ка-тя!", - рискуя разбудить бабушку Ф., и орут так, пока мы не выходим, чтобы их угомонить.
- Оля! - шумят они, завидев меня на крыльце. - Оля, спой нам песню про три жены!
- Не хочу, - делано зеваю я. - Мы спим уже.
- ОЛЯ! - шумят мужики, и я сдаюсь, беру гитару и выхожу из дому.
Меня усаживают на лавочку, укутывают мне плечи одним ватником, ноги - другим, чтобы мне никуда не надуло и ничего не замерзло. Я морщусь:
- Фу, ну и амбрэ... Чем это вы закусывали?
- Дык... чесноком! - смущаются мужики.
- Дышите в другую сторону! - говорю я, и мужики отворачиваются, стараясь не дышать на меня, чтобы не передумала.
Я пою, а они слушают. И я снова пою, потому что мне это нравится, и они слова слушают, вздыхая, когда песня заканчивается. И, когда я собираюсь уходить, просят еще раз спеть понравившуюся им песню, и, расчувствовавшись, долго тискают меня в железных объятьях.
Уходя спать, я понимаю, что вся пропахла чесноком и перегаром, и засыпаю, совершенно счастливая.
>С тех пор я больше не мечтаю стать рок-звездой, потому, что ничего более искреннего, чем восторг крепко пьющих мужиков деревни Волосовки, я все равно не получу. Все важное в этом плане со мной уже свершилось :)<
К середине лета мы расходимся с Наташкой Ф.: ее молодой человек, впоследствии ставший ее гражданским мужем, ловко избавляется от всех людей в Наташкином окружении, которые могли бы хоть как-то повлиять на его будущую жену.
Я болезненно переживаю этот разрыв; мне одиноко и плохо, мне не с кем петь и некому рассказывать о своих влюбленностях, мне не с кем обмениваться общими шутками, мне незакем договаривать начатую фразу. Я чувствую себя человеком, у которого отняли половинку души, и не знаю, что с этим делать.
Впрочем, все складывается наилучшим образом: у меня закончились все возможные курсы, у Кати Шмелевой - все ее занятия, и мы встречаемся почти каждый день, мотаясь по Москве. Мы довольно быстро уходим из тусовки - нам интереснее вдвоем, - и болтаем, и гуляем, и весь этот год проходит под знаком Кати и Катиной семьи.
Катин папа - художник, он пишет совершенно феерические картины; Катина мама - массажист и инструктор по плаванию, она ставит на ножки маленьких деток; в Катиной квартире пахнет масляной краской, пиленым янтарем, пастой гойя и чем-то еще, чем-то неуловимым, но от этого не менее прекрасным. И для меня этот запах - самый чудесный, самый желанный, самый уютный; именно у Кати дома я впервые нахожу семью, где мне безусловно, безоговорочно и искренне рады, в какое бы время я ни появилась, в каком бы состоянии ни пришла.
>Сейчас мне невероятно стыдно за то, как я себя вела тогда. Ничего критичного я не допускала, наоборот, казалась себе вполне взрослой и хорошо воспитанной; но, Боже мой, припоминая сейчас свои тогдашние речи и поступки, я заливаюсь краской. И никогда никто - ни мама, ни папа, ни сама Катя, ни даже Катин старший брат, с которым мы виделись пару раз, - не дал мне почувствовать себя неловко, не показал или не сказал мне, что я веду себя неправильно. Я не знаю, какой силы характер нужен, чтобы так держаться - ведь я в доме Шмелевых действительно была раздражающим фактором, эдаким добродушным щенком размером с лошадь, который отчаянно всех любит, но, тем не менее, постоянно ссыт на ковер и разбивает нужные и полезные предметы. И, тем не менее, понимаете - ни разу не одернуть, не приструнить, не поставить на место - можете себе представить, как меня там любили? А даже если это и не из любви было, а из-за хорошего воспитания - тогда я знаю, зачем нужно хорошее воспитание и как выглядит общение с по-настоящему интеллигентными людьми! В общем, мне тогда крупно повезло; но я не осознавала этого, думая, что все происходящее - совершенно естественно, ведь я такая клевая, должно же было мне повезти.<
Мы с Катей постоянно вместе, мы ночуем то у нее, то у меня, вместе едем на дачу, которую снимают ее родители у какой-то знакомой (девять ведер воды в день на огород из ближайшего пруда, Катя, ты помнишь?) - в общем, мы очень близки, нам весело и интересно.
>Предвосхищая ваш вопрос: нет, мы не были любовницами. Катя как-то сказала, что, если бы она была лесбиянкой, то все равно не стала бы со мной спать, потому что я ее не привлекаю; а у меня был в стадии болезненного разрыва мой роман с Димой Похабовым, и я о девушках вообще не думала.<
Лето 93 года - огромное и важное, оно вмещает в себя уйму событий.
А на исходе лета, 21 августа 1993 года, рождается мой племянник. Накануне его рождения мне снится, что появился мальчик и что его назвали Андрюшей; но такое для моей сестры невозможно, она не слишком-то любит это имя, и парня называют Кириллом.
Когда сестру выписывают из роддома, мы едем к ним в Бирюлево, где они живут с мужем в нашей прежней "двушке", - поглазеть на малыша. Племянник в таком вот виде меня не впечатляет: он маленький, красненький, на мордуленции у него родовое пятнышко, и вообще его как-то мало совсем. Беременная сестра меня впечатляла гораздо больше; я именно тогда поняла, что беременность очень украшает, и что это свободный выбор женщины - переваливаться с ноги на ногу в мешковатом платье и без косметики, либо прыгать упругим мячиком в ярких шортах и попугаячьей рубашке, с ярким макияжем и новой прической каждый день.
Моя мама страстно влюбляется в маленького Кирилла, папа просто очень доволен, что в семье наконец появился парень. Правда, этот парень носит не его фамилию, и это папу огорчает; я обещаю ему, что, выйдя замуж, сохраню фамилию и передам ее своему сыну, и папа несколько успокаивается.
>Впоследствии я так и поступила - правда, сына у меня не получилось, но Дашенька носит нашу с папой фамилию, и, я надеюсь, передаст ее кому-нибудь из своих детей.<
Тогда же, на исходе лета, меня находит Вика Ван. Она пережила много страшного - и мы говорим об этом всю ночь, и я думаю о том, как же мне в этой жизни везет, постоянно, неуклонно везет, как будто кто-то ведет меня за руку, не давая оступиться.
Вика, естественно, поступила в МИФИ - куда ей было еще после физмата-то; и ей я, естественно, тоже завидую, но очень недолго - мы слишком рады друг другу.
>С тех пор мы с Викой идем совершенно разными путями, не встречаясь годами, но и не теряя чувства близости и родства душ. А когда встречаемся - рассказываем друг другу абсолютно все, и никак не можем наговориться, наглядеться друг на друга... Все-таки мне очень повезло в этой жизни - есть люди, которые меня любят, что бы ни случилось.<
Осенью я иду учиться в педулище, и мне там совершенно не нравится. Жесткая дисциплина, драконовские порядки, абсолютно нелогичные требования администрации... Если бы не совершенно звездный подбор преподавателей, педулище было бы абсолютно непереносимо. Но есть Борис Степанович Святошенко, есть Михаил Наумович Гутлин, есть остальные преподаватели - и есть моя душа, народный хор, куда меня берут вместо джазового ансамбля. И я получаю то, чего мне так хотелось - и сцену, и песни, и восторг зрителей, и возможность проявить свои таланты... Хор держит меня все три года учебы в педулище - хор и факультатив по философии, который ведет Михаил Наумович Гутлин, наш философ.
Михаил Наумович - яркий страстный еврей, и о философии он говорит так, как говорят о любимой женщине, и я в него, конечно же, влюбляюсь, я кручусь около него, оказываясь рядом в любой возможный момент времени. О моей влюбленности в Гутлина тут же ползет слушок - и я его не просто не опровергаю, а всячески поддерживаю. Да, говорю я в открытую, я люблю МихалНаумыча, я безумно его люблю, посмотрите, как он прекрасен, разве можно такого не любить? МихалНаумыча эти мои реплики смущают и восхищают - еще никто из учениц не осмеливался любить его так открыто. А я понимаю, что за громким признанием спрятаться гораздо проще, чем за тихим отрицанием: как только я начинаю орать о своей любви к преподавателю философии, слуши обо мне куда-то деваются; думаю, если бы я тогда с Гутлиным спала, то этому никто не поверил бы. Во всяком случае, об этом не сплетничали %)
Еще 93 год знаменателен тем, что я наконец-то расстаюсь с Димой Похабовым - то есть я ему говорю открытым текстом: "Дима, все"; до этого я так не говорила никому, но уж больно он меня достал. А Катя Шмелева знакомится и начинает встречаться с Лешей Зайцевым - но пока еще просто так, от нечего делать.
Моих фотографий начала 93 года у меня нет, как и фотографий 92 года. Но зато есть джипеги картин Александра Шмелева, Катиного папы (http://www.oiloncanvas.com, и дальше в художниках - Шмелев) и есть зимние фотки с одного из фольклорных праздников, где я в высоком кокошнике и широком сарафане кружусь в хороводе, совершенно счастливая.
Мне 17 лет, я учусь в выпускном классе, и хуже всех остальных предметов у меня идет математика. Привыкшей к физматовским сумасшедшим и увлеченным преподавателям мне скучно на уроках, я получаю двойки и ничуть от этого не страдаю. Зато на уроках литературы я блистаю, и литераторша наша, Татьяна Владимировна, говорит как-то параллельному классу: "Я уверена, что вскоре буду читать в журналах Ольгины критические статьи". Мне такое мнение очень льстит, но я понимаю, что не тяну на литературного критика; и потом, мы с Наташкой Ф. все еще собираемся становиться рок-звездами.
Папа уходит с работы. Папу уходят в отставку на полгода раньше срока, он не получает полковничьих звезд, уйдя в запас подполковником, папа получает пенсионное удостоверение и чувствует, что жизнь кончена. Для такого востребованного человека, каким всегда был отец, пенсия - это приговор. Правда, папа пока не учитывает того, что его умная голова и его запас знаний обязательно пригодится; отец депрессирует со всей страстностью человека, впервые оказавшегося в подобном положении. Папин климакс мы переживаем вместе; я твержу ему пстоянно, каждый день: ты нужен, ты крут, ты силен, посмотри, как на тебя смотрят бабы на улице, посмотри, как тебя слушают мои подружки; и папа потихоньку успокаивается.
>Тем более что его "невостребованность" длится очень недолго - и недели не проходит, как его заваливают предложениями работы; и меньше чем через месяц папа устраивается туда, где он работает и сейчас; туда, где начальники-финансисты меняются каждый год, а он, инженер-проектировщик, нужен настолько, что спокойно посылает своих начальников по разным эротическим адресам, когда они начинают мешать его работе.<
Тогда впервые папа говорит мне важное: "А ведь, когда ты выйдешь замуж и уйдешь, мне будет тебя не хватать". И это - единственное - примиряет меня с тем, что я не родилась мальчиком. Больше мне родиться мальчиком не хочется.
Весной в Александровском саду на тусовке появляется Катя Шмелева - маленькая, крепконогая, темноглазая, коротко стриженная, кудрявая, в самодельных фенечках по локоть, в куртке с нашитыми на нее пластмассовыми мухами. Мы сходимся влет, как будто дружили всю жизнь; я не понимаю, какой толк интеллигентной тихой хитренькой Кате от шумной невоспитанной простодушной меня; но мне хорошо, мне невероятно интересно и здорово.
Катя постоянно занимается английским, я учусь на курсах при филфаке, где знакомлюсь сначала с Машкой Сергеевой - девочкой с глазами лемура, - и Катей Рединой, высоченной брюнеткой из магистратуры.
Близятся первые в моей жизни важные экзамены, выпускные, вступительные... Но мне не до этого. Мы с Катей Рединой и Машей Сергеевой бродим по Мандельштамовскому парку, пьем пиво со сникерсами и разговариваем о непонятном. Катя уже закончила университет, мы с Машкой туда еще не поступили, и вместе нам почему-то ужасно интересно. Хотя родители мои, конечно, сходят с ума от вопроса - что общего может быть у молоденьких девочек и взрослой девицы. А мы с Катей Рединой мыслим настолько похоже, что она называет меня "своим альтер-эго".
Катя пишет прозу и стихи, Машка рисует - и обе они делают это так хорошо, что я чувствую себя полной бездарностью. Во всяком случае, я надолго перестаю сплетать слова в прозу, а стихи... Стихами я еще иногда говорю, и иногда пишу песни - мне не идет впрок совет "не пишите больше".
Наступает лето, а с ним - выпускные экзамены. На филфак я проваливаюсь (а Машка Сергеева поступает, и я ей страшно завидую), и последнее, что мне остается - это районное педулище, педучилище то есть. Я страшно расстроена - мне действительно хотелось учиться на филфаке, у факультета очень красивое здание, и люди там учатся интересные; еще больше расстроены мои родители. Сестра злорадствует: "Я училась в физматшколе - а ты в районке в Загорье! Я поступила в МИФИ, а ты - в районное педулище!" Зачем ей нужно постоянно доказывать мне свое превосходство, я не понимаю, но с радостью ведусь на эту удочку. "Жизнь кончена!" - патетически заламываю руки я, оставаясь наедине с самой собой. - "Я отучусь в педулище и буду теткой, обычной теткой-училкой с "гнездом" на голове! Я буду старой, толстой, стервозной и страшной, от меня будут шарахаться ученики в школе и дети на улицах; а те, кто поступил в универ - Машка, Аленка и прочие, - те станут студентками, будут учиться на Фрунзенской, ходить по мраморным лестницам, по которым еще сто двадцать лет назад рассекали курсистки в пышных платьях - а я, а я!"
Перед родителями я держусь, утверждая, что высшее образование я все равно получу - выпускников нашего педулища берут на четвертый курс в педуниверситеты, я даже времени не потеряю; но наедине с собой признаю, что педулище - это полный провал. "Лучше бы я поступала в кулинарный техникум", - крамольно думаю я. - "Там бы хоть училась с удовольствием".
От отчаяния упущенной выгоды я случайно отдаюсь Димке Похабову (хорошая фраза, мне очень хотелось ее записать :)) Секс не приносит в мою жизнь ничего нового, кроме постоянной озабоченности решением вопроса: "Где?" В Димку я тогда уже даже не влюблена - все два года нашего романа он целенаправленно унижал меня, а я это целенаправленно терпела, считая, что именно так и должна весли себя любящая девушка; а потом мне надоело. Впрочем, какое-то время я вполне серьезно собираюсь за него замуж: мне очень хочется свалить от родителей. Правда, потом я понимаю, что буду жить с Димиными родителями и самим Димой, который в быту еще отвратительней, чем в любви, и отказываюсь от идеи замужества.
Летом 93 года мы с Катей Ф., сестрой Наташки Ф., едем к ним на дачу, где они отдыхают каждое лето, а я была уже дважды. Наташка с нами не едет - у нее бурный рОман с совместным проживанием, ей не до нас и не до дачи.
Тем летом я получаю хорошую порцию всемирной славы локального масштаба. Местным мужикам очень нравятся мои песни (особенно те, что похожи на романсы), и они, наклюкавшись, вечерами орут у нас под окнами: "О-ля! Ка-тя!", - рискуя разбудить бабушку Ф., и орут так, пока мы не выходим, чтобы их угомонить.
- Оля! - шумят они, завидев меня на крыльце. - Оля, спой нам песню про три жены!
- Не хочу, - делано зеваю я. - Мы спим уже.
- ОЛЯ! - шумят мужики, и я сдаюсь, беру гитару и выхожу из дому.
Меня усаживают на лавочку, укутывают мне плечи одним ватником, ноги - другим, чтобы мне никуда не надуло и ничего не замерзло. Я морщусь:
- Фу, ну и амбрэ... Чем это вы закусывали?
- Дык... чесноком! - смущаются мужики.
- Дышите в другую сторону! - говорю я, и мужики отворачиваются, стараясь не дышать на меня, чтобы не передумала.
Я пою, а они слушают. И я снова пою, потому что мне это нравится, и они слова слушают, вздыхая, когда песня заканчивается. И, когда я собираюсь уходить, просят еще раз спеть понравившуюся им песню, и, расчувствовавшись, долго тискают меня в железных объятьях.
Уходя спать, я понимаю, что вся пропахла чесноком и перегаром, и засыпаю, совершенно счастливая.
>С тех пор я больше не мечтаю стать рок-звездой, потому, что ничего более искреннего, чем восторг крепко пьющих мужиков деревни Волосовки, я все равно не получу. Все важное в этом плане со мной уже свершилось :)<
К середине лета мы расходимся с Наташкой Ф.: ее молодой человек, впоследствии ставший ее гражданским мужем, ловко избавляется от всех людей в Наташкином окружении, которые могли бы хоть как-то повлиять на его будущую жену.
Я болезненно переживаю этот разрыв; мне одиноко и плохо, мне не с кем петь и некому рассказывать о своих влюбленностях, мне не с кем обмениваться общими шутками, мне незакем договаривать начатую фразу. Я чувствую себя человеком, у которого отняли половинку души, и не знаю, что с этим делать.
Впрочем, все складывается наилучшим образом: у меня закончились все возможные курсы, у Кати Шмелевой - все ее занятия, и мы встречаемся почти каждый день, мотаясь по Москве. Мы довольно быстро уходим из тусовки - нам интереснее вдвоем, - и болтаем, и гуляем, и весь этот год проходит под знаком Кати и Катиной семьи.
Катин папа - художник, он пишет совершенно феерические картины; Катина мама - массажист и инструктор по плаванию, она ставит на ножки маленьких деток; в Катиной квартире пахнет масляной краской, пиленым янтарем, пастой гойя и чем-то еще, чем-то неуловимым, но от этого не менее прекрасным. И для меня этот запах - самый чудесный, самый желанный, самый уютный; именно у Кати дома я впервые нахожу семью, где мне безусловно, безоговорочно и искренне рады, в какое бы время я ни появилась, в каком бы состоянии ни пришла.
>Сейчас мне невероятно стыдно за то, как я себя вела тогда. Ничего критичного я не допускала, наоборот, казалась себе вполне взрослой и хорошо воспитанной; но, Боже мой, припоминая сейчас свои тогдашние речи и поступки, я заливаюсь краской. И никогда никто - ни мама, ни папа, ни сама Катя, ни даже Катин старший брат, с которым мы виделись пару раз, - не дал мне почувствовать себя неловко, не показал или не сказал мне, что я веду себя неправильно. Я не знаю, какой силы характер нужен, чтобы так держаться - ведь я в доме Шмелевых действительно была раздражающим фактором, эдаким добродушным щенком размером с лошадь, который отчаянно всех любит, но, тем не менее, постоянно ссыт на ковер и разбивает нужные и полезные предметы. И, тем не менее, понимаете - ни разу не одернуть, не приструнить, не поставить на место - можете себе представить, как меня там любили? А даже если это и не из любви было, а из-за хорошего воспитания - тогда я знаю, зачем нужно хорошее воспитание и как выглядит общение с по-настоящему интеллигентными людьми! В общем, мне тогда крупно повезло; но я не осознавала этого, думая, что все происходящее - совершенно естественно, ведь я такая клевая, должно же было мне повезти.<
Мы с Катей постоянно вместе, мы ночуем то у нее, то у меня, вместе едем на дачу, которую снимают ее родители у какой-то знакомой (девять ведер воды в день на огород из ближайшего пруда, Катя, ты помнишь?) - в общем, мы очень близки, нам весело и интересно.
>Предвосхищая ваш вопрос: нет, мы не были любовницами. Катя как-то сказала, что, если бы она была лесбиянкой, то все равно не стала бы со мной спать, потому что я ее не привлекаю; а у меня был в стадии болезненного разрыва мой роман с Димой Похабовым, и я о девушках вообще не думала.<
Лето 93 года - огромное и важное, оно вмещает в себя уйму событий.
А на исходе лета, 21 августа 1993 года, рождается мой племянник. Накануне его рождения мне снится, что появился мальчик и что его назвали Андрюшей; но такое для моей сестры невозможно, она не слишком-то любит это имя, и парня называют Кириллом.
Когда сестру выписывают из роддома, мы едем к ним в Бирюлево, где они живут с мужем в нашей прежней "двушке", - поглазеть на малыша. Племянник в таком вот виде меня не впечатляет: он маленький, красненький, на мордуленции у него родовое пятнышко, и вообще его как-то мало совсем. Беременная сестра меня впечатляла гораздо больше; я именно тогда поняла, что беременность очень украшает, и что это свободный выбор женщины - переваливаться с ноги на ногу в мешковатом платье и без косметики, либо прыгать упругим мячиком в ярких шортах и попугаячьей рубашке, с ярким макияжем и новой прической каждый день.
Моя мама страстно влюбляется в маленького Кирилла, папа просто очень доволен, что в семье наконец появился парень. Правда, этот парень носит не его фамилию, и это папу огорчает; я обещаю ему, что, выйдя замуж, сохраню фамилию и передам ее своему сыну, и папа несколько успокаивается.
>Впоследствии я так и поступила - правда, сына у меня не получилось, но Дашенька носит нашу с папой фамилию, и, я надеюсь, передаст ее кому-нибудь из своих детей.<
Тогда же, на исходе лета, меня находит Вика Ван. Она пережила много страшного - и мы говорим об этом всю ночь, и я думаю о том, как же мне в этой жизни везет, постоянно, неуклонно везет, как будто кто-то ведет меня за руку, не давая оступиться.
Вика, естественно, поступила в МИФИ - куда ей было еще после физмата-то; и ей я, естественно, тоже завидую, но очень недолго - мы слишком рады друг другу.
>С тех пор мы с Викой идем совершенно разными путями, не встречаясь годами, но и не теряя чувства близости и родства душ. А когда встречаемся - рассказываем друг другу абсолютно все, и никак не можем наговориться, наглядеться друг на друга... Все-таки мне очень повезло в этой жизни - есть люди, которые меня любят, что бы ни случилось.<
Осенью я иду учиться в педулище, и мне там совершенно не нравится. Жесткая дисциплина, драконовские порядки, абсолютно нелогичные требования администрации... Если бы не совершенно звездный подбор преподавателей, педулище было бы абсолютно непереносимо. Но есть Борис Степанович Святошенко, есть Михаил Наумович Гутлин, есть остальные преподаватели - и есть моя душа, народный хор, куда меня берут вместо джазового ансамбля. И я получаю то, чего мне так хотелось - и сцену, и песни, и восторг зрителей, и возможность проявить свои таланты... Хор держит меня все три года учебы в педулище - хор и факультатив по философии, который ведет Михаил Наумович Гутлин, наш философ.
Михаил Наумович - яркий страстный еврей, и о философии он говорит так, как говорят о любимой женщине, и я в него, конечно же, влюбляюсь, я кручусь около него, оказываясь рядом в любой возможный момент времени. О моей влюбленности в Гутлина тут же ползет слушок - и я его не просто не опровергаю, а всячески поддерживаю. Да, говорю я в открытую, я люблю МихалНаумыча, я безумно его люблю, посмотрите, как он прекрасен, разве можно такого не любить? МихалНаумыча эти мои реплики смущают и восхищают - еще никто из учениц не осмеливался любить его так открыто. А я понимаю, что за громким признанием спрятаться гораздо проще, чем за тихим отрицанием: как только я начинаю орать о своей любви к преподавателю философии, слуши обо мне куда-то деваются; думаю, если бы я тогда с Гутлиным спала, то этому никто не поверил бы. Во всяком случае, об этом не сплетничали %)
Еще 93 год знаменателен тем, что я наконец-то расстаюсь с Димой Похабовым - то есть я ему говорю открытым текстом: "Дима, все"; до этого я так не говорила никому, но уж больно он меня достал. А Катя Шмелева знакомится и начинает встречаться с Лешей Зайцевым - но пока еще просто так, от нечего делать.
Моих фотографий начала 93 года у меня нет, как и фотографий 92 года. Но зато есть джипеги картин Александра Шмелева, Катиного папы (http://www.oiloncanvas.com, и дальше в художниках - Шмелев) и есть зимние фотки с одного из фольклорных праздников, где я в высоком кокошнике и широком сарафане кружусь в хороводе, совершенно счастливая.
no subject
no subject
no subject
помню, у нее была огромная такая серьга в ухе, шляпа и вообще одевалась она убийственно стильно:) Гутлина помню, а вот Похабова, кажется, никогда не видела. много было по его поводу каламбурчиков:)) а Юрик, помнишь Юрика?
no subject
Катя Шмелева сейчас работает, у нее дочечка двух с небольшим лет, в общем у нее все хорошо :)
no subject
Спасибо за стильно, а особенно за "убийственно":-)
А я каждый раз, глядя на твой юзерпик в комментах, думала: "что же мне так неуловимо знакомо в этой барышне?".
Замечательно Ольга вспоминает про времена, правда? И естественным продолжением появляется желание всем встретиться. И теперь уже с детьми (представляешь?)...
А что же с Юриком интересно? Ольга так его и не вспомнила больше нигде.
no subject
Ольга умничка, пишет здорово.
встречаться надо непременно, можно с детьми, а можно и без:))
no subject
no subject
no subject
Кать, какие у нее теперь песни! Такому даже завидовать невозможно, потому что это действительно невероятно хорошо.
Да, а Юрик в какой-то момент женился. О его жене не знаю ничего кроме того, что она выглядит "готично", зарабатывает прилично и зовут ее Катя (впрочем, последнее неточно :))
Помнишь строчку из своего стишка? ;) Так вот она до сих пор актуальна :)
no subject
no subject
no subject
будем ждать ;)
no subject
Но я тебя очень люблю! И это всегда помню, знаю и чувствую!
no subject
Супер! ))))
И на курсы ты ходила? Я тоже. И "Маша Сергеева" - очень знакомое сочетание имени и фамилии (редкое, ага :)).
no subject
А Машка Сергеева в ЖЖ есть, юзер cristal_clear_m
no subject
Точно! Я тоже была с ней знакома! :)