![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
календарь
Этот год придется на две части разделить, потому что уж очень много получается
2000 год, часть первая
В раннем детстве я не была уверена в том, что доживу до двухтысячного года, и все пыталась сосчитать - сколько же мне будет лет, наверное, совсем состарюсь - ведь такая цифра... Но вот двухтысячный год наступил, и мне всего 24 года. Я пока еще не сделала ничего значительного - заработала некоторый авторитет в школе Толи Зора, и все. Педулище я прогуляла, институт - проспала и проработала, дома своего у меня нет, мужчины рядом - тоже. Но есть друзья; есть дом-на-Нагорной; и каждый день мы как-то умудряемся жить.
Прошлой осенью Толя Зор расстался с богатым господином, оплачивающим работу нашего доморощенного издательства, и у нас кончилась зарплата. Тогда же Ольга Цып в очередной раз расстается со своим бойфрендом, и переезжает к себе на Нагорную, перевозя все свои вещи; на этот раз - окончательно; и мы оказываемся на Нагорной втроем - три безработных человека, очень нужных школе Толи Зора. О том, чтобы прекратить работу на школу, и речи не идет - работа была самой жизнью; но финансирование иссякло, и это грустно. Интернет, соответственно, кончился тоже - и весь следующий год меня держит Симм, щедро делясь своим инетом. Деньги кончились вообще; периодически нас подкармливают друзья - они по-прежнему тусуются у нас, но приходят со своими продуктами; когда никто подолгу не приезжает, мы выгребаем из карманов мелочь, считая, хватит ли на метро, и решая, кто и куда поедет и что привезет - денег или еды. Меньше чем через месяц такой жизни Ольга Цып находит себе нормальную работу, а потом перетаскивает туда и Юльку.
2000 год начался с праздника Нового Года у нас на Нагорной. Не помню, чтобы у меня раньше был такой веселый, разбитной, шумный, классный новый год; к нам съехались абсолютно все наши друзья, приятели и знакомые; часам к трем ночи мы сидим на диване в три яруса :) Мы тусуемся, веселимся, танцуем...
>Впоследствии Цып скажет, что этот праздник был "немного истеричным, как пир во время чумы", но это впоследствии. А мне до сих пор кажется, что это был один из самых лучших праздников моей жизни.<
Потом, через три недели, мы празднуем мой день рождения - заранее, хоть мне и говорят, что это плохая примета. Но само 24 января встретит меня в Питере - Иренка Мошенница позвала меня к себе, и я сорвалась. Так что мы пьем и веселимся за пару дней до даты - и снова самый лучший праздник, и отражение в мутноватых желто-зеленых глазах, и поцелуи в тридцатиградусный мороз - в общем, я отрываюсь по полной программе.
А наутро я уезжаю в Питер. Меня провожает на вокзал тот самый человек, с которым мы всю ночь "зажигали", и я понимаю, что быть взрослым - это в том числе и уметь "держать лицо" - равнодушно чмокнуть в щечку, добродушно попрощаться, не то чтобы делая вид, что ничего не было - но точно зная, что все было и осталось вчера, а сегодня - уже совсем другой день.
К поездке в Питер я покупаю коротенькую резиновую курточку на ярко-рыжей флизовой подкладке, чтобы не тащиться по поезду в тяжелой шубе. Тонкая резинка, мягкая подкладка - и больше ничего. А в Питере - тридцать градусов мороза, а у Иренки - машина со сломанной печкой, и тот, кто бывал зимой в Питере, хорошо поймет, как мне бодро гуляется. Сплю я в обнимку с Иренкиным кобелем, и, хотя у него изо рта воняет, а когти жесткие и длинные - так все равно лучше, потому что теплее. И я, конечно же, чудесно отдыхаю, успокаиваясь сердцем - Питер, как всегда, действует на меня благотворно.
А, вернувшись в Москву, я плаваю в ванне, отогреваюсь и жду звонка - понимая, что вот сейчас должно случиться что-то очень важное; как-то должно разрешиться напряжение, которое я чувствую с осени 99 года.
Мне звонит Марина Бубнова: "Ну что, вернулась? Отдохнула? Добро пожаловать домой, к нашим общим проблемам". И я понимаю - вот оно, началось.
Мы собираемся все вместе - те, кто давно знает Толю Зора, те, кто активно работает на благо его школы, - и каждый приносит маленький кусочек информации типа "всякое в жизни бывает". Сложив эти кусочки в обширнейшую мозаику, мы ужасаемся открывшейся нам картине; и понимаем, что, если мы не попытаемся сделать с этим что-либо прямо сейчас, перестанем себя уважать. Наш Учитель, каковым мы тогда считали Толю Зора, сам дал нам в руки "критерии истинности" происходящего; и кто виноват, что в эти критерии никак не вписывалась его собственная тайная человеческая жизнь? Женщины, деньги, власть - огонь, вода и медные трубы. И мы решаем поговорить со своим Учителем, рассказать ему, что мы увидели, показать ему, что мы поняли. Потому что увидели мы путь, ведущий в пропасть, и крокодила в этой пропасти, и прочую симовлическую радость. "Толя, ты идешь не туда, но если ты хочешь измениться, мы будем рядом с тобой, чтобы помочь" - вот то, что мы хотим сказать Толе Зору, которого все еще любим, хотя уважаем уже очень мало.
Толя от разговора отказывается. Мы назначаем встречу там, где обычно занимается наша школа - на эту встречу Толя не приходит, говоря, что "негоже Учителю идти на поводу у учеников, и негоже ученикам устраивать судилище Учителю". Тогда мы едем к нему домой, где уже собралась "группа поддержки" - некоторые из учеников, которым необходимо либо личное присутствие Толи Зора в их жизни, либо авторитет в школе, либо просто все равно, из какого источника получать знания. Толя распахивает нам дверь, готовый прощать и миловать заблудших овец; но мы пришли не для того, чтобы виниться и каяться, а для того, чтобы говорить, чтобы сказать все, что думаем и видим. И наш разговор выливается в монологи на повышенных тонах прямо на лестничной клетке у квартиры Толи Зора - потому что в дом нас никто не впускает, да мы туда не особо и стремимся. Мы говорим то, что хотели сказать - и уходим, потому что оставаться в школе на тех же условиях, но с открытыми глазами, мы не можем.
Мы едем куда-то, обсуждаем итоги разговора, потом разъезжаемся по домам - в ту ночь я не одна, и наутро чувствую себя как-то некузяво, а уже через пару дней меня начинает тошнить по утрам, и я еще ни о чем не догадываюсь, думая, что всему виной ранние подъемы и общая нервозность. Мысли о том, что я могу быть беременна, у меня пока еще нет - не до того, знаете ли.
Мы подготавливаем большое открытое письмо всем ученикам школы, и на первом же занятии неофитуума, где обычно собираются не только новые ученики, мы это письмо зачитываем, объясняя, почему мы не можем больше считать Толю Зора своим Учителем, и почему мы уходим. Вместе с нами уходят некоторые из толиных неофитов - те, кто в курсе происходящего. Остальные остаются.
>Если бы у меня тогда были мои сейчашние мозги и мое сейчашнее отношение к жизни, я не ушла бы. Я осталась бы там, каждую минуту твердя: "Ты неправ, ты поступаешь неверно, так нельзя поступать с людьми, которые тебе доверяют". И говорила бы, пока меня не выгали бы :) Правда, Толя и тогда не был склонен следовать чьим-то советам - так что вряд ли это сработало бы; но я, во всяком случае, отдала бы долг человеку, который действительно очень многое для меня сделал, очень во многом мне помог.
Важно одно: я не жалею, что с этим развязалась. Я не жалею, что ушла из школы - по разным причинам, но в основном потому, что в плане учебы школа уже почти ничего не давала. Толя давным-давно перестал готовиться к лекциям; стройные и систематизированные лекции заменились нравственными проповедями, написанными на коленке, в такси за полчаса до занятий. Да, Толя продолжал учить и лечить людей - но качество этой учебы снизилось, хотя люди продолжали слушать Толю с открытым ртом.
Хотя прошло уже пять лет, до меня продолжают доходить слухи и сплетни о школе - как и в школе продолжали какое-то время сплетничать о нас, о тех, кто ушел. В частности, обо мне говорили, что я "крайне недовольна своей жизнью", что я "веду дневник в интернете, и в этом дневнике подумываю свести счеты с жизнью", ну и всякое прочее. Впрочем, чем дальше, тем меньше сплетен до меня доходит - чему я только рада, ибо с этой частью своей жизни мне хотелось бы рассчитаться.
Толя постепенно свернул свою деятельность в Москве, а основную школу открыл в Болгарии, откуда он родом. А остальное - слухи, сплетни, домыслы, совершенно неактуальные, хотя и любопытные - потому что речь в них идет о тех людях, с которыми я долгое время была.
Все последующие годы мне было невероятно жаль потерянного контакта только с двумя людьми: с Юлькой Грязновой и Александром Анатольевичем, Толиным папой, охуительнейшим дядькой. Вот, собственно, и все об этом.<
Это была осень 1999 - зима 2000, а весну, лето и осень 2000 я напишу после.
2000 год, часть первая
В раннем детстве я не была уверена в том, что доживу до двухтысячного года, и все пыталась сосчитать - сколько же мне будет лет, наверное, совсем состарюсь - ведь такая цифра... Но вот двухтысячный год наступил, и мне всего 24 года. Я пока еще не сделала ничего значительного - заработала некоторый авторитет в школе Толи Зора, и все. Педулище я прогуляла, институт - проспала и проработала, дома своего у меня нет, мужчины рядом - тоже. Но есть друзья; есть дом-на-Нагорной; и каждый день мы как-то умудряемся жить.
Прошлой осенью Толя Зор расстался с богатым господином, оплачивающим работу нашего доморощенного издательства, и у нас кончилась зарплата. Тогда же Ольга Цып в очередной раз расстается со своим бойфрендом, и переезжает к себе на Нагорную, перевозя все свои вещи; на этот раз - окончательно; и мы оказываемся на Нагорной втроем - три безработных человека, очень нужных школе Толи Зора. О том, чтобы прекратить работу на школу, и речи не идет - работа была самой жизнью; но финансирование иссякло, и это грустно. Интернет, соответственно, кончился тоже - и весь следующий год меня держит Симм, щедро делясь своим инетом. Деньги кончились вообще; периодически нас подкармливают друзья - они по-прежнему тусуются у нас, но приходят со своими продуктами; когда никто подолгу не приезжает, мы выгребаем из карманов мелочь, считая, хватит ли на метро, и решая, кто и куда поедет и что привезет - денег или еды. Меньше чем через месяц такой жизни Ольга Цып находит себе нормальную работу, а потом перетаскивает туда и Юльку.
2000 год начался с праздника Нового Года у нас на Нагорной. Не помню, чтобы у меня раньше был такой веселый, разбитной, шумный, классный новый год; к нам съехались абсолютно все наши друзья, приятели и знакомые; часам к трем ночи мы сидим на диване в три яруса :) Мы тусуемся, веселимся, танцуем...
>Впоследствии Цып скажет, что этот праздник был "немного истеричным, как пир во время чумы", но это впоследствии. А мне до сих пор кажется, что это был один из самых лучших праздников моей жизни.<
Потом, через три недели, мы празднуем мой день рождения - заранее, хоть мне и говорят, что это плохая примета. Но само 24 января встретит меня в Питере - Иренка Мошенница позвала меня к себе, и я сорвалась. Так что мы пьем и веселимся за пару дней до даты - и снова самый лучший праздник, и отражение в мутноватых желто-зеленых глазах, и поцелуи в тридцатиградусный мороз - в общем, я отрываюсь по полной программе.
А наутро я уезжаю в Питер. Меня провожает на вокзал тот самый человек, с которым мы всю ночь "зажигали", и я понимаю, что быть взрослым - это в том числе и уметь "держать лицо" - равнодушно чмокнуть в щечку, добродушно попрощаться, не то чтобы делая вид, что ничего не было - но точно зная, что все было и осталось вчера, а сегодня - уже совсем другой день.
К поездке в Питер я покупаю коротенькую резиновую курточку на ярко-рыжей флизовой подкладке, чтобы не тащиться по поезду в тяжелой шубе. Тонкая резинка, мягкая подкладка - и больше ничего. А в Питере - тридцать градусов мороза, а у Иренки - машина со сломанной печкой, и тот, кто бывал зимой в Питере, хорошо поймет, как мне бодро гуляется. Сплю я в обнимку с Иренкиным кобелем, и, хотя у него изо рта воняет, а когти жесткие и длинные - так все равно лучше, потому что теплее. И я, конечно же, чудесно отдыхаю, успокаиваясь сердцем - Питер, как всегда, действует на меня благотворно.
А, вернувшись в Москву, я плаваю в ванне, отогреваюсь и жду звонка - понимая, что вот сейчас должно случиться что-то очень важное; как-то должно разрешиться напряжение, которое я чувствую с осени 99 года.
Мне звонит Марина Бубнова: "Ну что, вернулась? Отдохнула? Добро пожаловать домой, к нашим общим проблемам". И я понимаю - вот оно, началось.
Мы собираемся все вместе - те, кто давно знает Толю Зора, те, кто активно работает на благо его школы, - и каждый приносит маленький кусочек информации типа "всякое в жизни бывает". Сложив эти кусочки в обширнейшую мозаику, мы ужасаемся открывшейся нам картине; и понимаем, что, если мы не попытаемся сделать с этим что-либо прямо сейчас, перестанем себя уважать. Наш Учитель, каковым мы тогда считали Толю Зора, сам дал нам в руки "критерии истинности" происходящего; и кто виноват, что в эти критерии никак не вписывалась его собственная тайная человеческая жизнь? Женщины, деньги, власть - огонь, вода и медные трубы. И мы решаем поговорить со своим Учителем, рассказать ему, что мы увидели, показать ему, что мы поняли. Потому что увидели мы путь, ведущий в пропасть, и крокодила в этой пропасти, и прочую симовлическую радость. "Толя, ты идешь не туда, но если ты хочешь измениться, мы будем рядом с тобой, чтобы помочь" - вот то, что мы хотим сказать Толе Зору, которого все еще любим, хотя уважаем уже очень мало.
Толя от разговора отказывается. Мы назначаем встречу там, где обычно занимается наша школа - на эту встречу Толя не приходит, говоря, что "негоже Учителю идти на поводу у учеников, и негоже ученикам устраивать судилище Учителю". Тогда мы едем к нему домой, где уже собралась "группа поддержки" - некоторые из учеников, которым необходимо либо личное присутствие Толи Зора в их жизни, либо авторитет в школе, либо просто все равно, из какого источника получать знания. Толя распахивает нам дверь, готовый прощать и миловать заблудших овец; но мы пришли не для того, чтобы виниться и каяться, а для того, чтобы говорить, чтобы сказать все, что думаем и видим. И наш разговор выливается в монологи на повышенных тонах прямо на лестничной клетке у квартиры Толи Зора - потому что в дом нас никто не впускает, да мы туда не особо и стремимся. Мы говорим то, что хотели сказать - и уходим, потому что оставаться в школе на тех же условиях, но с открытыми глазами, мы не можем.
Мы едем куда-то, обсуждаем итоги разговора, потом разъезжаемся по домам - в ту ночь я не одна, и наутро чувствую себя как-то некузяво, а уже через пару дней меня начинает тошнить по утрам, и я еще ни о чем не догадываюсь, думая, что всему виной ранние подъемы и общая нервозность. Мысли о том, что я могу быть беременна, у меня пока еще нет - не до того, знаете ли.
Мы подготавливаем большое открытое письмо всем ученикам школы, и на первом же занятии неофитуума, где обычно собираются не только новые ученики, мы это письмо зачитываем, объясняя, почему мы не можем больше считать Толю Зора своим Учителем, и почему мы уходим. Вместе с нами уходят некоторые из толиных неофитов - те, кто в курсе происходящего. Остальные остаются.
>Если бы у меня тогда были мои сейчашние мозги и мое сейчашнее отношение к жизни, я не ушла бы. Я осталась бы там, каждую минуту твердя: "Ты неправ, ты поступаешь неверно, так нельзя поступать с людьми, которые тебе доверяют". И говорила бы, пока меня не выгали бы :) Правда, Толя и тогда не был склонен следовать чьим-то советам - так что вряд ли это сработало бы; но я, во всяком случае, отдала бы долг человеку, который действительно очень многое для меня сделал, очень во многом мне помог.
Важно одно: я не жалею, что с этим развязалась. Я не жалею, что ушла из школы - по разным причинам, но в основном потому, что в плане учебы школа уже почти ничего не давала. Толя давным-давно перестал готовиться к лекциям; стройные и систематизированные лекции заменились нравственными проповедями, написанными на коленке, в такси за полчаса до занятий. Да, Толя продолжал учить и лечить людей - но качество этой учебы снизилось, хотя люди продолжали слушать Толю с открытым ртом.
Хотя прошло уже пять лет, до меня продолжают доходить слухи и сплетни о школе - как и в школе продолжали какое-то время сплетничать о нас, о тех, кто ушел. В частности, обо мне говорили, что я "крайне недовольна своей жизнью", что я "веду дневник в интернете, и в этом дневнике подумываю свести счеты с жизнью", ну и всякое прочее. Впрочем, чем дальше, тем меньше сплетен до меня доходит - чему я только рада, ибо с этой частью своей жизни мне хотелось бы рассчитаться.
Толя постепенно свернул свою деятельность в Москве, а основную школу открыл в Болгарии, откуда он родом. А остальное - слухи, сплетни, домыслы, совершенно неактуальные, хотя и любопытные - потому что речь в них идет о тех людях, с которыми я долгое время была.
Все последующие годы мне было невероятно жаль потерянного контакта только с двумя людьми: с Юлькой Грязновой и Александром Анатольевичем, Толиным папой, охуительнейшим дядькой. Вот, собственно, и все об этом.<
Это была осень 1999 - зима 2000, а весну, лето и осень 2000 я напишу после.