![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
календарь, следующее продолжение
1988 год.
Мне 12 лет. Я начинаю чувствовать себя взрослой девушкой, пользоваться косметикой (стиль диско, не забыли? а теперь примерьте это на двенадцатилетнюю девочку!), но продолжаю играть во дворе в "белку-стрелку-колесо" и прочие детские игры.
У моей собаки рождаются щенки - пять рыжих мальчиков и одна черная девочка. Мы возимся со щенятами, и я впервые прогуливаю школу - просто не иду туда, и все. Я остаюсь в комнате и сплю на одеяле, где ползают щеночки, а потом весь день играю с маленькими собачками.
> Дорвалась :)) <
Почти месяц я не хожу в школу, и, когда это обнаруживается, папа устраивает мне грандиозную головомойку. Впрочем, мама быстро утихомиривает папу, объясняя, что щенков мы скоро раздадим, и прогулы прекратятся. Я думаю об этом совершенно другое, но мыслей своих не высказываю :)
Мы с Наташкой Ф. пребываем в собственных "виртуальных мирах". Я не знаю тогда, что это - игрушка большинства подростков, и мы кажемся друг другу, себе и окружающим дико оригинальными и самобытными. Каждая из нас придумывает собственный мир, в котором вращается и которым управляет - при этом мой мир значительно более "девочковый", балы-танцы-скачки-принцы, а Наташкин - более авантюрный, приключенческий. Каждый день по пути из школы мы залезаем в овражек, устраиваемся там поудобнее - Наташка на старом холодильнике, который называет своим диваном, я - на какой-то решетчатой хрени, которую называю своим креслом, - разжигаем костер и вдохновенно треплемся о своих мирах. Впоследствии мы подсаживаем на эту игру Наташкину младшую сестренку и ее подружек, но без особого успеха.
Во всех моих рассказах присутствует образ Димки Комаровского, которого я безответно люблю - и с которым моя сестра рассталась, сбросив его привязанность как несезонную одежду. Я не могу ей этого простить; я втихаря читаю их письма друг к другу (а они вели какую-то переписку, когда расставались на лето), ворую у сестры Димкину фотографию и разве что не молюсь на нее.
>И вы еще спрашиваете, почему я иногда читаю чужие письма или заглядываю вам через плечо? Большую часть сознательной жизни я делала это постоянно, а то, что сейчас - это остаточные явления, досадные, но простительные.<
Каждый вечер мы с папой гуляем с собакой; разговариваем мало, в основном молчим - и я мечтаю о Димке. Иногда он составляет нам компанию - он очень привязан к папе, а папа всегда мечтал о таком сыне, - и тогда мое счастье становится столь ярким, что обесцвечивает меня.
Я вообще читаю все, что приносят моей сестре ее друзья. Прививку от немецкой философии я получаю именно в этом возрасте - с тех пор идеи Ницше кажутся мне безобразными; зато я обнаруживаю чудную вещь: оказывается, люди занимаются сексом для удовольствия! Эту информацию я вычитываю из затертой копии "Дао любви", которую сестра, увидев мой жгучий интерес, спешно перепрятывает подальше. Но поздно: процесс запущен, и мы с Наташкой вдохновенно обсуждаем вычитанное. Чем больше обсуждаем, тем больше нам хочется секса, физической близости и реализации любовных порывов; но с этим нам категорически не везет - достойных кандидатов рядом не находится, да и воспитаны мы достаточно строго и консервативно, чтобы позволять "всякие гадости" мальчикам.
Зато про "всякие гадости" с девочками нам родители ничего не говорили, и именно тогда я впервые занимаюсь - ну не сексом, конечно, но чем-то весьма похожим, - с девочкой своего возраста. Ничего особенного, просто мы играли в мушкетеров.
>Из этого могла бы сложиться гомосексуальность, но уж слишком хотелось любви с мальчиками, так что мы с этой девочкой обе остались натуралками и больше в мушкетеров не заигрывались. Потом, во взрослом возрасте, я обнуражила, что "игры в мушкетеров" среди девочек были так же популярны, как "игры в доктора" в смешанных компаниях. И, что характерно, никто ничего не рассказывал родителям :)<
Летом мы с родителями едем по путевке на море - впервые я еду на море летом. Мы проводим десять дней в Красной Поляне, в горах, где воздух обалденно прозрачен, а вода невероятно мягкая; и десять дней - на море, в Кудепсте, где до самого моря приходится идти долго-долго по длинным дорогам и крутым лестницам, но мне все равно, потому что я на море...
Мы с папой уплываем далеко (плавать папа научил меня лет в шесть, но тут впервые брал с собой в "большую воду"), за километр от берега, ложимся на спины, натягиваем кепки так, чтобы солнце не било в глаза - и лежим, покачиваясь на волнах, разглядываем морской берег - горы, тонкая полоска песка, широкая полоска зелени под ослепительно-голубым небом. Потом я повторяю этот трюк без папы - одной далеко от берега отплывать страшновато, тем более что меня все время "стопят" спасатели, а потом догоняет папа: "Там мать волнуется, думает, ты утонула, давай обратно плыви".
После изнуряющих морских купаний я какое-то время греюсь на камнях, а потом заползаю обратно в море. Мне понятен кайф смуглой кожи, но уж больно лень валяться на лежаках часами, когда тут - море, настоящее, и когда еще я его увижу, путевка скоро закончится... Я бы вовсе не вылезала из воды, если бы не обед; мама уводит нас с пляжа, и мы топаем - долго, нудно, отвратительно топаем вверх по лесенкам и извилистым дорожкам обратно в корпус санатория.
>А вы говорите - все имеет свою цену... Вот как раз это мне известно с двенадцати лет, когда я поняла, что за охуительнейшее свидание с морем потом придется расплачиваться долгим подъемом в горку; а главное, что никуда от этого не деться!<
Вернувшись в Москву, я брежу морем; и мечтаю когда-нибудь поехать на море надолго - так, чтобы захотелось вернуться не потому, что дома хорошо, а потому что ну хватит уже.
>До сих пор, между прочим, мечтаю :)<
Ближе к концу года я начинаю писать "серьезные песни с философским смыслом". Я ношу перчатку без пальцев - сама нахожу на улице перчатку, сама расшиваю ее клепками и цепочками, и сама ношу во время вечерних прогулок с собакой, когда так сладко предаваться мечтам о невероятном. Мы с Наташкой Ф. решаем стать рок-звездами, петь свою музыку и играть в своей группе; а пока "набираем багаж" и учимся играть на гитаре.
Мы заболеваем "Кино" и "Наутилусом"; и общая любовь к Цою - это целая эпоха нашей жизни.
А еще мама по огромной моей просьбе "достает" "Мастера и Маргариту" - я по району седьмая в очереди на эту книгу, девочки бирюлевские читают медленно, но те, кто прочли, рассказывают ТАКОЕ, что мне хочется немедленно, сейчас начать читать.
Я помню свой стол, и коричневую книжку на нем, и то, как я ее немедленно раскрыла, и первой в ней оказалась "Белая гвардия" - но я не стала читать, и пошла дальше, к Патриаршим прудам и разлитому на рельсах маслу.
Позже, когда папа обсуждал со мной эту книгу, он спросил: "Как ты думаешь, почему Булгаков - умнейший человек - писал о какой-то чертовщине, небывальщине? Неужели ему реальной жизни было мало - зачем этот уход в мистику?" Я тогда ответила на автомате: "Папа, какая мистика, это и есть реальная жизнь". Ох, папа как бушевал...
Я читала книгу, ни на секунду не сомневаясь, что все описанное там - самая взаправдашняя правда. И именно там я впервые вижу образ, который покупает меня на раз; шкурку, которая сшита совершенно по мне, и когда-нибудь будет сидеть идеально - когда я вырасту и поумнею. А пока я просто читаю, не доходя ни до серьезных изысканий, ни до крышесрывов - для этого у меня слишком слабо развито воображение.
1989 год.
Мне 13 лет. Сестра шьет мне остромодные штаны с карманом на бедре, еще одни штаны с карманами на коленях я выуживаю из родительского шкафа (и кого они там ждали?). С верхней частью хуже: свои кофточки мне сестра не дает, и я ворую футболки у папы (у него очень красивые футболки с накладными карманами, которые офигительно смотрятся на мне - во всяком случае, мне так кажется). Папе не нравится, что его футболки пахнут женскими духами и растянуты на груди (у меня, между прочим, уже третий номер лифчика), но мы его забиваем массой - нас трое на него одного. "Трое баб, не считая собаки", - шутит папа, но все равно сдается.
С тех пор право носить папины футболки и свитера есть даже у мамы, хотя ей оно нафиг не сдалось :)
Я вовсю крашусь, ношу пластмассовые клипсы и вообще как-то резко ощущаю себя девушкой. Неожиданно возрастает мой авторитет среди одноклассниц: никто не умеет так красить и причесывать, как это делаю я.
>Те, кто сейчас ездит ко мне фотографироваться, дружно апплодируют :)<
Мы с Наташкой Ф. все еще играем в виртуальные миры, но уже реже и слабее; и к концу года я из этой игры выхожу - у меня слишком слабое воображение и фантазия, чтобы придумывать нечто увлекательное, а новизна самого процесса уже утеряна.
Гораздо интереснее мне ходить в видеосалон с папой - на боевики, на детективы, на тупые американские комедии, все равно на что. В кино показывают совсем другую жизнь, папа рядом - что еще нужно для счастья? Правда, однажды мы с папой попадаем на очень физиологичный детектив про пидорасов - все полтора часа я заливаюсь краской оттого, что папа смотрит ЭТО вместе со мной; с тех пор я знаю, что папе можно рассказать что угодно (но не пользуюсь этим правом).
В июне 1989 года уезжает в Израиль Галя Пурер - наша одноклассница, с которой мы удивительно подружились за какую-то пару лет, пока она с нами училась. И это - тоже знак: раньше идея о том ,что кто-то может уехать жить за границу, казалась нам нереальной. На прощание Галька дарит нам с Наташкой магнитики для холодильника, двух прикольных медвежат; мне достается рыжий, в поварском колпаке. Галька обещает писать, но адреса наши не берет - не успевает в общей суматохе; она звонит мне потом пару раз, но наталкивается на мою сестру, сестра ее отшивает... "Так они и не поймали крысу-чучундру" ©.
>Гальку я разыщу потом, спустя 14 лет. Еще одна закладочка :)<
А потом мы снова едем на море, снова Красная Поляна - Кудепста, и там я уже вовсю обольщаю мальчиков - с нулевым результатом для всех сторон, но сам процесс! Мама строго следит за мной, папа все еще считает меня маленькой девочкой, а я развлекаюсь как могу - в том числе случайно выступаю за чужую команду и побеждаю взрослую тетку в финальном заплыве. Папа страшно гордится мной и в награду учит прыгать с пирса; отбив себе всю грудь и живот, я решаю, что эта наука для меня слишком сложная.
>Кстати, я до сих пор не умею прыгать в воду, ни вперед головой, ни вперед ногами. Сама мысль, что можно разбежавшись, прыгнуть вперед ногами, навевает на меня священный мистический ужас :)<
Фотографии, конечно, остались - но на них у меня отросшая косичка, сощуренные глаза, слипшаяся от морской воды челка, полкило косметики на прыщевато-подростковом лице и обезумевшая от жары обезьяна в руках. Поэтому я не буду вам показывать это безобразие :)
1990 год.
Мне 14 лет. В начале года моя сестра неожиданно выходит замуж - ей этого очень хочется. Я напиваюсь на свадьбе, и в середине ночи в чужой квартире (ночуем мы у соседей) понимаю, что такое "сушняк долбит". Наутро меня подкашивает тяжкий похмельный синдром, и я обещаю себе больше не пить.
Вся семья гадает, что вытворит Димка Комаровский, вернувшись из армии и узнав о Ладкином замужестве; Димка до сих пор любит мою сестру, а служить ему еще год.
Сестра уезжает жить к своему мужу (у него комната в трехкомнатной квартире родителей), а я впервые начинаю жить одна. У меня теперь есть своя комната, где сплю только я и где лежат только мои вещи, и я веду бои с родителями за право закрывать к себе дверь. Мне хочется закрыться-запереться, и чтобы никто меня не трогал, а папу это раздражает: "Ведь это же наша квартира, почему мы должны терпеть закрытую дверь или стучаться в дверь в своем доме?" Мне не удается объяснить, в чем тут дело, и я начинаю писать длинные повести о жизни одинокой, всеми непонимаемой девушке, не имеющей материальных и жилищных проблем.
>Бои за право закрывать дверь кончатся только через три года, с рождением моего племянника. Стучаться мой папа не научится, даже застав меня несколько раз в пикантных ситуациях.<
Летом меня наконец-то отправляют в пионерский лагерь - первый и единственный раз в жизни. Я еду на море, в Евпаторию, в "Чайку" - пионерлагерь от папиной работы, - и я абсолютно счастлива. В поезде вожатые - второкурсницы МПГУ им.Ленина - принимают меня за свою, я разочаровываю их - ша, девки, я пионерка, просто я так выгляжу.
>Месяц в пионерлагере был сплошным счастьем. Не скажу, что у меня там все складывалось зашибись как хорошо - но там я впервые попробовала строить отношения с нуля, научилась завоевывать признание незнакомых людей и впервые вышла на сцену. Именно тогда я поняла, что у меня все получится, если я хорошо постараюсь.<
В пионерлагере мы ходим дружной четверкой - я, Наташка Мелихова (Лялька), Светка (фамилию которой я забыла) и Катя Степанова. >У меня тоже есть прозвище, которым меня называют уже два года, но писать его здесь я не хочу.
Я очень люблю прозвища, считая их более точным отражением характера человека, чем паспортные имена. Во времена нашей юности прозвище нельзя было выбрать, оно давалось и прилипало... или не прилипало, уж кому как повезет. Мое ко мне прилипло намертво на несколько лет, и я с большим трудом от него избавилась, когда оно мне разонравилось.<
Вернувшись в Москву, я попадаю в плотные тиски родительской заботы, от которой успела отвыкнуть за месяц. Привыкание обратно дается мне невероятно тяжело, мне надоел мой метод "малой правды" (читай - откровенного вранья родителям), и в какой-то момент я понимаю, что так жить дальше у меня не получится. Мне нужна свобода - я понимаю ее очень буквально; мне нужна свобода закрывать дверь на щеколду, гулять допоздна, самой выбирать себе круг общения и, черт побери, прогуливать школу.
В июле мы с родителями едем на море, в Сочи - и мне там особенно тесно и несвободно после пионерлагеря, поскольку мама меня от себя не отпускает вообще. С гораздо бОльшим удовольствием я гуляю с папой - рассекаю рядом с красивым мужчиной, одетая в сестрину длинную черную юбку, и красная рубашка на мне расстегнута так, что проходящие мимо сворачивают шеи; и меня, красивую и веселую, принимают за папину девушку. Вместе с родителями мы ходим в чебуречную имени Саши Гришунина (напомните мне, я уже рассказывала эту историю?), самую лучшую из чебуречных района Большого Сочи, ту самую, о которой мне в детстве рассказывал папа (он еще рассказывал историю о Саше и Алле Пугачевой, я ее когда-то выкладывала в ЖЖ).
В августе убивают Цоя (я до сих пор уверена, что его именно убили), и мы с Наташкой Ф. погружаемся в пучину траура. В Питер на похороны нас не отпускают родители, и мы горюем в Бирюлево, и иногда ездим к "стене Цоя" на Арбате. У Стены - люди, какие-то девицы, ребята, и нам до жути хочется иметь право быть с ними; но мы уезжаем обратно в Бирюлево и стрижемся "под Цоя".
Мы с Наташкой вообще отличаемся от обычных бирюлевских девиц. Мы слушаем русский рок, а не масковый лай; мы носим драные джинсы в булавках и сумки с бахромой; мы полутайком пишем что-то на каких-то листочках и иногда даем это почитать одноклассницам - в общем, мы упиваемся своей оригинальностью, непохожестью и глубиной.
С октября я начинаю ходить в вечернюю физматшколу при МИФИ - в такую же, в которую ходила моя сестра. Наташка Ф. сначала собирается туда же, но в последний момент передумывает, и я иду одна. Папа хочет, чтобы я закончила вечорку, поступила в дневную и последние два года училась в нормальной школе. Я этого не очень хочу - мне претит любое следование по чьим бы то ни было стопам (подростковый протест, ага); но в физматшколе всего восемь девочек из сотни учеников на потоке, и я с радостью хожу туда три раза в неделю.
В вечорке я знакомлюсь с Викой Ван, бесконечно красивой китаянкой, и постоянно ей завидую. У меня нет такой хорошей фигуры, таких черных волос, таких ярких глаз, такой смуглой кожи, таких джинсов и такой умной головы. Чтобы перестать завидовать Вике, я решаю с ней подружиться - и у меня это очень быстро получается. Мы близко сходимся, смеемся над одними и теми же анекдотами, рассказываем друг другу самое сокровенное - Вика поражает меня практическим знанием тайных сторон реальной жизни, у нее есть такой опыт, какого у меня нет и быть не может, - а потом ссоримся из-за какой-то ерунды и разбегаемся. Мы обе страдаем - но мы обе слишком гордые, чтобы сделать шаг навстречу.
>Вообще годы отрочества мне не понравились. У меня было слишком много свободного времени, и я отчетливо помню, как смотрела в окно и ждала вечера, потому что вечером мультики и можно лечь спать - и думала при этом, что ведь будут в моей жизни времена, когда времени не будет хватать, и я вспомню вот этот вечер, часы которого тянутся слишком медленно, и...
И все, собственно :)
И, наверное, с тех пор (или чуточку пораньше?) меня не отпускает ощущение, что все происходящее - лишь репетиция к чему-то бОльшему, к настоящей, серьезной жизни.<
Мне 12 лет. Я начинаю чувствовать себя взрослой девушкой, пользоваться косметикой (стиль диско, не забыли? а теперь примерьте это на двенадцатилетнюю девочку!), но продолжаю играть во дворе в "белку-стрелку-колесо" и прочие детские игры.
У моей собаки рождаются щенки - пять рыжих мальчиков и одна черная девочка. Мы возимся со щенятами, и я впервые прогуливаю школу - просто не иду туда, и все. Я остаюсь в комнате и сплю на одеяле, где ползают щеночки, а потом весь день играю с маленькими собачками.
> Дорвалась :)) <
Почти месяц я не хожу в школу, и, когда это обнаруживается, папа устраивает мне грандиозную головомойку. Впрочем, мама быстро утихомиривает папу, объясняя, что щенков мы скоро раздадим, и прогулы прекратятся. Я думаю об этом совершенно другое, но мыслей своих не высказываю :)
Мы с Наташкой Ф. пребываем в собственных "виртуальных мирах". Я не знаю тогда, что это - игрушка большинства подростков, и мы кажемся друг другу, себе и окружающим дико оригинальными и самобытными. Каждая из нас придумывает собственный мир, в котором вращается и которым управляет - при этом мой мир значительно более "девочковый", балы-танцы-скачки-принцы, а Наташкин - более авантюрный, приключенческий. Каждый день по пути из школы мы залезаем в овражек, устраиваемся там поудобнее - Наташка на старом холодильнике, который называет своим диваном, я - на какой-то решетчатой хрени, которую называю своим креслом, - разжигаем костер и вдохновенно треплемся о своих мирах. Впоследствии мы подсаживаем на эту игру Наташкину младшую сестренку и ее подружек, но без особого успеха.
Во всех моих рассказах присутствует образ Димки Комаровского, которого я безответно люблю - и с которым моя сестра рассталась, сбросив его привязанность как несезонную одежду. Я не могу ей этого простить; я втихаря читаю их письма друг к другу (а они вели какую-то переписку, когда расставались на лето), ворую у сестры Димкину фотографию и разве что не молюсь на нее.
>И вы еще спрашиваете, почему я иногда читаю чужие письма или заглядываю вам через плечо? Большую часть сознательной жизни я делала это постоянно, а то, что сейчас - это остаточные явления, досадные, но простительные.<
Каждый вечер мы с папой гуляем с собакой; разговариваем мало, в основном молчим - и я мечтаю о Димке. Иногда он составляет нам компанию - он очень привязан к папе, а папа всегда мечтал о таком сыне, - и тогда мое счастье становится столь ярким, что обесцвечивает меня.
Я вообще читаю все, что приносят моей сестре ее друзья. Прививку от немецкой философии я получаю именно в этом возрасте - с тех пор идеи Ницше кажутся мне безобразными; зато я обнаруживаю чудную вещь: оказывается, люди занимаются сексом для удовольствия! Эту информацию я вычитываю из затертой копии "Дао любви", которую сестра, увидев мой жгучий интерес, спешно перепрятывает подальше. Но поздно: процесс запущен, и мы с Наташкой вдохновенно обсуждаем вычитанное. Чем больше обсуждаем, тем больше нам хочется секса, физической близости и реализации любовных порывов; но с этим нам категорически не везет - достойных кандидатов рядом не находится, да и воспитаны мы достаточно строго и консервативно, чтобы позволять "всякие гадости" мальчикам.
Зато про "всякие гадости" с девочками нам родители ничего не говорили, и именно тогда я впервые занимаюсь - ну не сексом, конечно, но чем-то весьма похожим, - с девочкой своего возраста. Ничего особенного, просто мы играли в мушкетеров.
>Из этого могла бы сложиться гомосексуальность, но уж слишком хотелось любви с мальчиками, так что мы с этой девочкой обе остались натуралками и больше в мушкетеров не заигрывались. Потом, во взрослом возрасте, я обнуражила, что "игры в мушкетеров" среди девочек были так же популярны, как "игры в доктора" в смешанных компаниях. И, что характерно, никто ничего не рассказывал родителям :)<
Летом мы с родителями едем по путевке на море - впервые я еду на море летом. Мы проводим десять дней в Красной Поляне, в горах, где воздух обалденно прозрачен, а вода невероятно мягкая; и десять дней - на море, в Кудепсте, где до самого моря приходится идти долго-долго по длинным дорогам и крутым лестницам, но мне все равно, потому что я на море...
Мы с папой уплываем далеко (плавать папа научил меня лет в шесть, но тут впервые брал с собой в "большую воду"), за километр от берега, ложимся на спины, натягиваем кепки так, чтобы солнце не било в глаза - и лежим, покачиваясь на волнах, разглядываем морской берег - горы, тонкая полоска песка, широкая полоска зелени под ослепительно-голубым небом. Потом я повторяю этот трюк без папы - одной далеко от берега отплывать страшновато, тем более что меня все время "стопят" спасатели, а потом догоняет папа: "Там мать волнуется, думает, ты утонула, давай обратно плыви".
После изнуряющих морских купаний я какое-то время греюсь на камнях, а потом заползаю обратно в море. Мне понятен кайф смуглой кожи, но уж больно лень валяться на лежаках часами, когда тут - море, настоящее, и когда еще я его увижу, путевка скоро закончится... Я бы вовсе не вылезала из воды, если бы не обед; мама уводит нас с пляжа, и мы топаем - долго, нудно, отвратительно топаем вверх по лесенкам и извилистым дорожкам обратно в корпус санатория.
>А вы говорите - все имеет свою цену... Вот как раз это мне известно с двенадцати лет, когда я поняла, что за охуительнейшее свидание с морем потом придется расплачиваться долгим подъемом в горку; а главное, что никуда от этого не деться!<
Вернувшись в Москву, я брежу морем; и мечтаю когда-нибудь поехать на море надолго - так, чтобы захотелось вернуться не потому, что дома хорошо, а потому что ну хватит уже.
>До сих пор, между прочим, мечтаю :)<
Ближе к концу года я начинаю писать "серьезные песни с философским смыслом". Я ношу перчатку без пальцев - сама нахожу на улице перчатку, сама расшиваю ее клепками и цепочками, и сама ношу во время вечерних прогулок с собакой, когда так сладко предаваться мечтам о невероятном. Мы с Наташкой Ф. решаем стать рок-звездами, петь свою музыку и играть в своей группе; а пока "набираем багаж" и учимся играть на гитаре.
Мы заболеваем "Кино" и "Наутилусом"; и общая любовь к Цою - это целая эпоха нашей жизни.
А еще мама по огромной моей просьбе "достает" "Мастера и Маргариту" - я по району седьмая в очереди на эту книгу, девочки бирюлевские читают медленно, но те, кто прочли, рассказывают ТАКОЕ, что мне хочется немедленно, сейчас начать читать.
Я помню свой стол, и коричневую книжку на нем, и то, как я ее немедленно раскрыла, и первой в ней оказалась "Белая гвардия" - но я не стала читать, и пошла дальше, к Патриаршим прудам и разлитому на рельсах маслу.
Позже, когда папа обсуждал со мной эту книгу, он спросил: "Как ты думаешь, почему Булгаков - умнейший человек - писал о какой-то чертовщине, небывальщине? Неужели ему реальной жизни было мало - зачем этот уход в мистику?" Я тогда ответила на автомате: "Папа, какая мистика, это и есть реальная жизнь". Ох, папа как бушевал...
Я читала книгу, ни на секунду не сомневаясь, что все описанное там - самая взаправдашняя правда. И именно там я впервые вижу образ, который покупает меня на раз; шкурку, которая сшита совершенно по мне, и когда-нибудь будет сидеть идеально - когда я вырасту и поумнею. А пока я просто читаю, не доходя ни до серьезных изысканий, ни до крышесрывов - для этого у меня слишком слабо развито воображение.
1989 год.
Мне 13 лет. Сестра шьет мне остромодные штаны с карманом на бедре, еще одни штаны с карманами на коленях я выуживаю из родительского шкафа (и кого они там ждали?). С верхней частью хуже: свои кофточки мне сестра не дает, и я ворую футболки у папы (у него очень красивые футболки с накладными карманами, которые офигительно смотрятся на мне - во всяком случае, мне так кажется). Папе не нравится, что его футболки пахнут женскими духами и растянуты на груди (у меня, между прочим, уже третий номер лифчика), но мы его забиваем массой - нас трое на него одного. "Трое баб, не считая собаки", - шутит папа, но все равно сдается.
С тех пор право носить папины футболки и свитера есть даже у мамы, хотя ей оно нафиг не сдалось :)
Я вовсю крашусь, ношу пластмассовые клипсы и вообще как-то резко ощущаю себя девушкой. Неожиданно возрастает мой авторитет среди одноклассниц: никто не умеет так красить и причесывать, как это делаю я.
>Те, кто сейчас ездит ко мне фотографироваться, дружно апплодируют :)<
Мы с Наташкой Ф. все еще играем в виртуальные миры, но уже реже и слабее; и к концу года я из этой игры выхожу - у меня слишком слабое воображение и фантазия, чтобы придумывать нечто увлекательное, а новизна самого процесса уже утеряна.
Гораздо интереснее мне ходить в видеосалон с папой - на боевики, на детективы, на тупые американские комедии, все равно на что. В кино показывают совсем другую жизнь, папа рядом - что еще нужно для счастья? Правда, однажды мы с папой попадаем на очень физиологичный детектив про пидорасов - все полтора часа я заливаюсь краской оттого, что папа смотрит ЭТО вместе со мной; с тех пор я знаю, что папе можно рассказать что угодно (но не пользуюсь этим правом).
В июне 1989 года уезжает в Израиль Галя Пурер - наша одноклассница, с которой мы удивительно подружились за какую-то пару лет, пока она с нами училась. И это - тоже знак: раньше идея о том ,что кто-то может уехать жить за границу, казалась нам нереальной. На прощание Галька дарит нам с Наташкой магнитики для холодильника, двух прикольных медвежат; мне достается рыжий, в поварском колпаке. Галька обещает писать, но адреса наши не берет - не успевает в общей суматохе; она звонит мне потом пару раз, но наталкивается на мою сестру, сестра ее отшивает... "Так они и не поймали крысу-чучундру" ©.
>Гальку я разыщу потом, спустя 14 лет. Еще одна закладочка :)<
А потом мы снова едем на море, снова Красная Поляна - Кудепста, и там я уже вовсю обольщаю мальчиков - с нулевым результатом для всех сторон, но сам процесс! Мама строго следит за мной, папа все еще считает меня маленькой девочкой, а я развлекаюсь как могу - в том числе случайно выступаю за чужую команду и побеждаю взрослую тетку в финальном заплыве. Папа страшно гордится мной и в награду учит прыгать с пирса; отбив себе всю грудь и живот, я решаю, что эта наука для меня слишком сложная.
>Кстати, я до сих пор не умею прыгать в воду, ни вперед головой, ни вперед ногами. Сама мысль, что можно разбежавшись, прыгнуть вперед ногами, навевает на меня священный мистический ужас :)<
Фотографии, конечно, остались - но на них у меня отросшая косичка, сощуренные глаза, слипшаяся от морской воды челка, полкило косметики на прыщевато-подростковом лице и обезумевшая от жары обезьяна в руках. Поэтому я не буду вам показывать это безобразие :)
1990 год.
Мне 14 лет. В начале года моя сестра неожиданно выходит замуж - ей этого очень хочется. Я напиваюсь на свадьбе, и в середине ночи в чужой квартире (ночуем мы у соседей) понимаю, что такое "сушняк долбит". Наутро меня подкашивает тяжкий похмельный синдром, и я обещаю себе больше не пить.
Вся семья гадает, что вытворит Димка Комаровский, вернувшись из армии и узнав о Ладкином замужестве; Димка до сих пор любит мою сестру, а служить ему еще год.
Сестра уезжает жить к своему мужу (у него комната в трехкомнатной квартире родителей), а я впервые начинаю жить одна. У меня теперь есть своя комната, где сплю только я и где лежат только мои вещи, и я веду бои с родителями за право закрывать к себе дверь. Мне хочется закрыться-запереться, и чтобы никто меня не трогал, а папу это раздражает: "Ведь это же наша квартира, почему мы должны терпеть закрытую дверь или стучаться в дверь в своем доме?" Мне не удается объяснить, в чем тут дело, и я начинаю писать длинные повести о жизни одинокой, всеми непонимаемой девушке, не имеющей материальных и жилищных проблем.
>Бои за право закрывать дверь кончатся только через три года, с рождением моего племянника. Стучаться мой папа не научится, даже застав меня несколько раз в пикантных ситуациях.<
Летом меня наконец-то отправляют в пионерский лагерь - первый и единственный раз в жизни. Я еду на море, в Евпаторию, в "Чайку" - пионерлагерь от папиной работы, - и я абсолютно счастлива. В поезде вожатые - второкурсницы МПГУ им.Ленина - принимают меня за свою, я разочаровываю их - ша, девки, я пионерка, просто я так выгляжу.
>Месяц в пионерлагере был сплошным счастьем. Не скажу, что у меня там все складывалось зашибись как хорошо - но там я впервые попробовала строить отношения с нуля, научилась завоевывать признание незнакомых людей и впервые вышла на сцену. Именно тогда я поняла, что у меня все получится, если я хорошо постараюсь.<
В пионерлагере мы ходим дружной четверкой - я, Наташка Мелихова (Лялька), Светка (фамилию которой я забыла) и Катя Степанова. >У меня тоже есть прозвище, которым меня называют уже два года, но писать его здесь я не хочу.
Я очень люблю прозвища, считая их более точным отражением характера человека, чем паспортные имена. Во времена нашей юности прозвище нельзя было выбрать, оно давалось и прилипало... или не прилипало, уж кому как повезет. Мое ко мне прилипло намертво на несколько лет, и я с большим трудом от него избавилась, когда оно мне разонравилось.<
Вернувшись в Москву, я попадаю в плотные тиски родительской заботы, от которой успела отвыкнуть за месяц. Привыкание обратно дается мне невероятно тяжело, мне надоел мой метод "малой правды" (читай - откровенного вранья родителям), и в какой-то момент я понимаю, что так жить дальше у меня не получится. Мне нужна свобода - я понимаю ее очень буквально; мне нужна свобода закрывать дверь на щеколду, гулять допоздна, самой выбирать себе круг общения и, черт побери, прогуливать школу.
В июле мы с родителями едем на море, в Сочи - и мне там особенно тесно и несвободно после пионерлагеря, поскольку мама меня от себя не отпускает вообще. С гораздо бОльшим удовольствием я гуляю с папой - рассекаю рядом с красивым мужчиной, одетая в сестрину длинную черную юбку, и красная рубашка на мне расстегнута так, что проходящие мимо сворачивают шеи; и меня, красивую и веселую, принимают за папину девушку. Вместе с родителями мы ходим в чебуречную имени Саши Гришунина (напомните мне, я уже рассказывала эту историю?), самую лучшую из чебуречных района Большого Сочи, ту самую, о которой мне в детстве рассказывал папа (он еще рассказывал историю о Саше и Алле Пугачевой, я ее когда-то выкладывала в ЖЖ).
В августе убивают Цоя (я до сих пор уверена, что его именно убили), и мы с Наташкой Ф. погружаемся в пучину траура. В Питер на похороны нас не отпускают родители, и мы горюем в Бирюлево, и иногда ездим к "стене Цоя" на Арбате. У Стены - люди, какие-то девицы, ребята, и нам до жути хочется иметь право быть с ними; но мы уезжаем обратно в Бирюлево и стрижемся "под Цоя".
Мы с Наташкой вообще отличаемся от обычных бирюлевских девиц. Мы слушаем русский рок, а не масковый лай; мы носим драные джинсы в булавках и сумки с бахромой; мы полутайком пишем что-то на каких-то листочках и иногда даем это почитать одноклассницам - в общем, мы упиваемся своей оригинальностью, непохожестью и глубиной.
С октября я начинаю ходить в вечернюю физматшколу при МИФИ - в такую же, в которую ходила моя сестра. Наташка Ф. сначала собирается туда же, но в последний момент передумывает, и я иду одна. Папа хочет, чтобы я закончила вечорку, поступила в дневную и последние два года училась в нормальной школе. Я этого не очень хочу - мне претит любое следование по чьим бы то ни было стопам (подростковый протест, ага); но в физматшколе всего восемь девочек из сотни учеников на потоке, и я с радостью хожу туда три раза в неделю.
В вечорке я знакомлюсь с Викой Ван, бесконечно красивой китаянкой, и постоянно ей завидую. У меня нет такой хорошей фигуры, таких черных волос, таких ярких глаз, такой смуглой кожи, таких джинсов и такой умной головы. Чтобы перестать завидовать Вике, я решаю с ней подружиться - и у меня это очень быстро получается. Мы близко сходимся, смеемся над одними и теми же анекдотами, рассказываем друг другу самое сокровенное - Вика поражает меня практическим знанием тайных сторон реальной жизни, у нее есть такой опыт, какого у меня нет и быть не может, - а потом ссоримся из-за какой-то ерунды и разбегаемся. Мы обе страдаем - но мы обе слишком гордые, чтобы сделать шаг навстречу.
>Вообще годы отрочества мне не понравились. У меня было слишком много свободного времени, и я отчетливо помню, как смотрела в окно и ждала вечера, потому что вечером мультики и можно лечь спать - и думала при этом, что ведь будут в моей жизни времена, когда времени не будет хватать, и я вспомню вот этот вечер, часы которого тянутся слишком медленно, и...
И все, собственно :)
И, наверное, с тех пор (или чуточку пораньше?) меня не отпускает ощущение, что все происходящее - лишь репетиция к чему-то бОльшему, к настоящей, серьезной жизни.<