![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
календарь (продолжение)
Я прекрасно понимаю, что первоначальный смысл идеи с календарем был не в том, чтобы безработные домохозяйки припоминали всю свою жизнь - но мне ужасно интересно, мне очень понравилось и я собираюсь продолжать.
календарь (продолжение)
1980 год.
Мне 4 года. Повсюду висят плакаты "Олимпиада-80", а папины приятели из проектной организации участвуют в разработке олимпийского мишки. На лето мы, как всегда, уезжаем к бабушке в Новочеркасск, поэтому олимпиада проходит мимо меня.
Бабушка живет в поселке под Новочеркасском, в кирпичном двухэтажном доме, поделенном на четыре семьи. У каждой семьи - свой отдельный вход, свой двор, своя скотина. Бабушка живет справа, на втором этаже; в сенях внизу висят какие-то плащи и прочая ерундистика, а в паутине по углам живут пауки; а, чтобы войти непосредственно в дом, нужно подняться по крашеной темно-рыжей краской лестнице - два пролета по одиннадцать ступенек, одно очень маленькое и очень запаутиненное окно. На промежуточной площадке этой лестницы я сижу по вечерам на вязаном лоскутном коврике, а на коленках у меня - коробка с маленькими пушистыми цыплятами; я осторожно глажу их золотистые спинки, слушая, как цыплята пищат и посвистывают, и пою им колыбельные. Мои родственники смотрят с верхней площадки, улыбаются: "Опять наша Оля цыплят укладывает", - а я прижимаю палец к губам - тс-с-с-с, они уже засыпают, не разбудите. Цыплята и правда засыпают, подворачивая головы с белесыми гребешками под крылышки, и тогда я поднимаюсь наверх, где мои родственники едят арбуз, закусывая его серым ноздреватым хлебом. Я впиваюсь в сочную розовую мякоть, сок стекает по подбородку на пузо, а на ушах повисают арбузные семечки.
Утром мы идем на речку - Аксай довольно далеко от поселка, и дедушка выводит из гаража старенький "горбатый" Запорожец. Мне очень нравится дедушкина машина, дедушкин гараж, и сам дедушка - пропахший машинным маслом, веселый, конопатый, почти лысый, если не считать длинной пряди челки через всю лысину (на войне дедушка горел в танке, и с тех пор волосы у него растут весьма избирательно).
На реке - песок, из которого мы отливаем замки, похожие на ласточкины гнезда, и белая глина с полосками ржавчины. На реке пахнет рекой, и взрослые, разоблачившись, усаживаются в теньке с провизией; папа, еще очень стройный, пару раз переплывает речку - первый раз сестра плывет с ним, а потом вылезает загорать, и купальник у нее - красный, с алюминиевой застежкой; а я сижу на мелководье и представляю себе, как научусь плавать и тоже поплыву на Тот Берег.
На том берегу - черная вязкая глина, волшебная тютина (ягоды тутовника, ай мин) и все по-другому. Много лет спустя, читая у Даррела описание джунглей, я буду представлять себе именно Тот Берег - со свисающими в реку плетями ветвей плакучих ив, с песчаным островком в излучине реки, с волшебной тютиной, которую я так никогда и не попробовала.
По вечерам мы долго гуляем "с семечками" - это вообще местное развлечение, и семечки, и долгие прогулки. "Чтобы комары не зажрали", мы натираемся одеколоном "Календула", а листиками календулы натираем вчерашние укусы комаров, на которых одеколон не подействовал. Сестра уходит раньше нас - они с соседскими девочками убегают кататься на мотоциклах, - а меня родители берут с собой, и я бреду по бетонке, стараясь в сумраке не вступить в свежую коровью лепешку, и думаю о чем-то своем. На обратном пути я совсем засыпаю, и папа берет меня на руки, опуская на землю только во дворе.
Двор полон жаб (лягушек?), я бегаю за ними, стараясь поймать хоть одну; а поймав, сажаю в банку с водой и песком. Взрослые пугают меня, говоря, что от жаб на руках появляются бородавки, но я не слушаю: мне слишком интересно возиться с животными.
Бабушка держит кур, которые несут яйца. Иногда куры попадают в суп - и тут уж ничего не поделаешь; во всяком случае, мне это аппетита не портит, наоборот, бабушкин борщ из потрошков и гребешков я до сих пор считаю самым вкусным супом на свете. Куры туповаты, но больше у бабушки никого нет, а с цветами мне неинтересно, и я решаю приручить курицу. Понятия не имею, как я это тогда проделала, но через неделю курица узнает меня по походке и бежит навстречу (куры у бабушки живут в вольере, а не на вольном выпасе).
Случайно прибежавшего в наш двор утенка я тоже удочерила, долго откармливала, а потом была сильно обижена, когда пришли хозяева утенка и взяли его обратно. Это ж мой найденыш был, а не какая-то там их будущая утка!
Однажды сосед комбайнер дядя Гриша рассказывает мне о том, как хорошо ночью в поле - звезды светят, зайцы бегают... Я прошу его принести мне зайчика, и долго мечтаю о том, как дядя Гриша принесет мне крохотного пушистого зайчонка, как мы будем с ним дружить, как я за ним буду ухаживать... а Бианки-то я до этого не читала, и потому не знала, что зайчата в августе-месяце уже далеко не такие крохотные и беспомощные, как мне хотелось. Взрослые подшучивают надо мной - кажется, никто всерьез не верит, что дядя Гриша принесет мне зайца - никто, кроме меня.
И однажды днем сонную послеполуденную тишину прорезает зычный клич: "Оля! Оля!" Я выскакиваю из дома - и вижу, что дядя Гриша держит за уши (аймамочки!!!) огромного рыжеватого зайца. Огромного! Длинного! "Мой зайчик!" - воплю я в восторге, подхватывая тяжелого зверя. - "Мама, мне дядя Гриша зайчонка принес!" Мама выходит из дома - и застывает в обалдении. "Гриша, ты что, правда принес ей зайца?" - недоверчиво спрашивает она. Дядя Гриша лучится счастьем: "А как же! Я ж обещал! Только маленького не нашел - выросли они уже". - "Я вижу", - соглашается мама, и мы идем поселять зайчика.
В своих мечтах я кормила зайчика из бутылочки. В реале запихнуть соску в зубастый грызуний рот оказалось не так просто - но мы с мамой старались, и у нас получалось. Некоторое время мы кормили зайчика молочком, пока он не выскочил из своей коробки и не сожрал несколько морковок до самой ботвы. К сожалению, нам нужно было уезжать в Москву - бабушка обещала зайчика кормить и ухаживать за ним, но по-правде я так и не знаю, что с ним стало дальше. Впрочем, зайчик категорически отказывался лежать на коленках, мурлыкать, радоваться моему обществу и играть в навязанные игры, так что я не очень расстраивалась из-за разлуки с ним. Но продолжала просить у родителей собачку или кошечку, на что они категорически не соглашались - того эпизода, когда мы с сестрой в честь нового года накормили хомячков шоколадом, а потом долго плакали над их мертвыми тельцами, родителям хватило надолго.
Вообще от того времени осталось ощущение нового года - запах елки, мандаринов, салата оливье; блестящие шарики на елке, мамины пироги, загаданные желания и шоколадные конфеты из детских подарков - по одной, не больше, чтобы зубы не заболели.
1981 год.
Мне пять лет. Это время я помню более четко, потому что в этом году со мной случилось несколько весьма значительных вещей.
Я теперь умею читать. Папа учит меня по собственноручно нарисованной азбуке в картинках (оказывается, мой папа шикарно рисует) - рисовал он ее для Лады, старшей моей сестры, но и мне пригодилось. Картинки яркие, цветные, нарисованные гуашью на блестящей скользкой бумаге, и разглядывать их очень интересно; а еще интереснее слушать папины рассказы. Правда, потом все это превращается в ежедневный упорный труд: папа заставляет меня читать. Я упорно сопротивляюсь - мне трудно и не хочется; мне хочется еще картинок и еще рассказов, а копаться в буквах мне тяжело и неинтересно. Но папа добивается своего: к середине пятого года жизни я читаю довольно бегло, хотя совершенно безо всякого желания, "из-под палки".
И вот однажды, сидя на диване и разглядывая книжные стеллажи у стены напротив, я вдруг чувствую горячее желание читать - настолько яркое и нестерпимое, что хватаюсь за первую попавшуюся книжку (сборник сказок "Самый богатый воробей на свете") и читаю, пока не приходит кто-то из взрослых. Я хвастаюсь, что дочитала сама до двадцать первой страницы, но мне никто не верит - и зря; вскоре зрелище "Ольги с книжечкой" становится самым обычным, а маме больше не приходится развлекать меня - у меня есть все, что мне нужно.
В детский сад меня так и не отводят, несмотря на мои просьбы. Мама предпочитает сидеть со мной сама, отправляя меня гулять с Аней Кочкиной и ее бабушкой, и оставляя у соседей, когда ей нужно куда-то отлучиться. Мама говорит: "Она у меня тихая, где посадишь, там и найдешь, шуметь не будет, мешать не будет, посидит у вас тихонько - книжечку почитает". Запах и ощущение соседских квартир я помню очень хорошо; но самым главным было то, что там нельзя было шуметь и бегать (впрочем, я и не стремилась - мне вполне хватало книг), и не с кем было пообщаться. Вы не представляете, как мне тогда хотелось в
детский садик!
Вторым значительным событием стал приезд папиной сестры с взрослым сыном. Маме они категорически не понравились, Ладка же быстро подружилась с Андреем - так звали нашего двоюродного брата; он был чуть старше моей сестры, они быстро "зацепились языками", нашли общие темы и тэдэ. Сестра моя вообще - красавица и умница, у нее все получается лучше, она поет, рисует, вяжет, шьет, хорошо учится и прекрасно проводит время; в общем, я дико ей завидую. И как-то так получается, что я страстно влюбляюсь в своего двоюродного брата Андрея - да как влюбляюсь! Со всеми волнениями души, терзаниями раненного сердца, необузданной ревностью, необдуманными поступками, слезами и смехом - короче, как влюбляются впервые, только не в 16-17 лет, а в пять. С тех пор я влюбляюсь регулярно, и года не умея прожить с пустым сердцем.
Перед отъездом папина сестра спрашивает у меня: "Мы едем в Детский мир покупать подарки. Чего ты хочешь больше всего?" Я выпаливаю: "Ходячую куклу!" - мне давно хочется кого-то, кто походил бы на человека, и шел бы рядом; впрочем, поезд и машинки мне хочется тоже, но мама давным-давно объяснила мне, что это не девочковые игрушки, и что у меня их не будет.
И тетя привозит мне куклу! Настоящую германскую куклу, с длинными светлыми волосами, с батарейкой и кнопочкой в спине, и она ходит по комнате - правда, это выглядит совсем не так, как я представляла себе, но все равно есть чем похвастаться перед Анькой Кочкиной. Правда, остро стоит вопрос смены батареек; это страшный дефицит, и мама убеждает меня заводить куклу не очень часто. Я часто и не завожу - в пять лет уже понимаешь, что, если батареек нет - то их нет и не будет никогда, как ананасов из смешного стишка "ешь ананасы, рябчиков жуй".
Я очень легко подпадаю под чужое влияние. Сестра готовит доклад для школы по пионерам-героям - я утаскиваю у нее все книжки и жадно их прочитываю. С тех пор и лет до... эээ... четырнадцати? ну пусть будет четырнадцати, - я думаю, что Ленин - настоящий вождь, коммунизм - рулез форева, и мы живем в наилучшее время в наилучшем месте. Моего идеализма хватает, чтобы считать нереальные очереди в магазинах, процесс "доставания" дефицитных товаров и отсутствие нормальной одежды - всего лишь обстоятельствами жизни.
В общем, мне весело и интересно живется.
А летом мама разрешает мне гулять на дворе одной - "Но только у подъезда!" - и это отдельное чудо.
1982 год.
Мне шесть лет. Яблоневые сады за нашими окнами вырубают, пруды опустошают - там строят новый район. Строят его еще с прошлого года, но только в этом он обретает хоть какие-то контуры завершенности. Грунтовку, ведущую к МКАД, сначала бетонируют, потом асфальтируют - и в теплое время года мы ходим по ней гулять с мамой и папой. Мы с папой идем очень весело, залезая по пути во все доступные дырки, а мама тихонько на нас ворчит.
Вскоре район достраивают, по дороге пускают целых три автобуса - 690, 693 и 697. Люди быстро заселяют новые дома, мы гуляем уже по району - очень, очень интересно смотреть на чужие окна и представлять, как счастливы живущие там люди.
Тогда же папа впервые ведет меня ночью в лес - "чтобы не боялась темноты". Я беру с собой фонарик, но он мне совершенно не пригождается - ночью в лесу все видно и так, особенно если это лесополоса у железной дороги. Темноты я продолжаю бояться, хотя прогулка мне жутко нравится.
Мне безумно нравится наше лесное Бирюлево - с чистейшими прудами, в которых живут пиявки и утки, с лесополосой перед МКАД и настоящим лесом - за МКАД. Мы иногда по выходным уходим с папой далеко-далеко, на речку между Бирюлевым и Булатниковым, или в сосновый лес сразу за МКАД, где еще водятся наглые рыжие толстые белки, а зимой на снегу можно увидеть заячьи следы.
Гуляя, мы срезаем мухоморы и укладываем их (куда-то высоко) - папа говорит, что лоси с удовольствием ими полакомятся, и я мечтаю увидеть живого лося.
Мама не любит заходить далеко в лес - ее вполне устраивают прогулки "на пруды", где можно расстелить полотенце и провести весь день у воды, в блаженном бездельи. Пруды наши еще не облицованы бетоном, еще очень чистые, и папа приносит мне со дна особенную белую глину - из нее очень приятно лепить.
Плавать я еще не умею, и рассекаю по воде в надувном кругу, уцепившись за папу. Папа плавает очень хорошо, профессионально, и не очень любит катать меня на буксире, говоря, что обязательно научит меня плавать, когда я еще чуть-чуть подрасту. Я ему верю безоговорочно: рядом с ним сестра все в том же красном купальнике, и ее он уже научил.
Однажды мы идем на пруды вдвоем с папой, болтаемся там, а, вернувшись домой, получаем нагоняй от мамы: почему мы ушли на весь день, опчему не поели, и почему так оделись? Что было на мне, не помню, а на папе были плавки-веревочки, специальные плавки для пловцов-гонщиков. Представляю себе, какой фурор произвел папа в таких плавках в Бирюлеве 1982 года!
Я читаю Бианки запоем - у нас есть полное собрание сочинений, четыре огромных тома; в первом - детские сказки, в третьем - роман-газета (лесная газета?), в четвертом - про каких-то парней и девушек типа "зеленого патруля", а больше я ничего и не помню. Очень мне Бианки нравится, а Пришвин - гораздо меньше, замороченный он какой-то.
От тех времен осталась фотография: пустырь через дорогу от нашего дома - тогда там была собачья площадка, - молодой тощий папа с хулиганской физиономией, длинноволосая мама в платье с рюшечками, и я - в вязаном бордовом платьице, в белых колготках, в косыночке, очень серьезная. На следующей фотографии я стою рядом с собакой-эрделем, и моя макушка - вровень с ее плечами. Очень хорошо помню и эту собаку, и ее хозяина Витю (в которого я собиралась влюбиться, да так и не собралась); и то, как после фотосъемки ;) Витя с собакой зашли к нам. Наглая эрделька клянчила у мамы какую-нибудь еду, мама угощала ее сосисками, а я шугалась по углам: в присутствии такой огромного зверя наша квартира казалась совсем маленькой, и я впервые задумалась о том, действительно ли я хочу собаку.
Впрочем, просить у родителей собачку или кошечку я не перестала.
Тем летом мы последний раз едем к бабушке всей семьей - возможно, эпизод с уткой относится именно к этому времени. А, уезжая, я теряю соску, с которой не расставалась ночами - и моя мама наконец-то вздыхает с облегчением, потому что читающее дитя с соской в зубах категорически противоречит ее педагогическим принципам.
1983 год.
Мне семь лет. Я понимаю, что в садик меня уже не отдадут - в школу в сентябре, какой уж тут садик. Перед летом мама встречается с Валентиной Васильевной, у которой училась моя старшая сестра; учительница первая моя приносит прописи и еще какие-то подготовительные материалы, я пытаюсь читать то, что написано в прописях - и впадаю в панику: все незнакомое, все не по-русски. Оказывается, письменные буквы отличаются от печатных, и весьма...
Я готовлюсь к школе, но так в нее и не попадаю, потому что ярким солнечным днем, катаясь на горке перед девятнадцатым домом, я ломаю спину.
Вообще у девятнадцатого дома была чудная детская площадка. Горки на ней были оформлены как сказочные домики, скамейки и столики - как грибы-мухоморы, плоские качели - как крокодил и бегемот, а еще там были вырезанные из дерева гномы и богатыри, и ограда из разноцветных автомобильных шин... Сказочное место было, понятия не имею, как оно в нашем Бирюлеве появилось.
Так вот там, на горке в сказочном домике, мы и катаемся, кто на задницах, кто на корточках. И там я как следует прикладываюсь спиной - да так крепко, что несколько секунд вдохнуть не могу и боли не чувствую, только смотрю в распахнутое небо.
А потом я, естественно, заорала.
Врачи ставят диагноз - компрессионный перелом позвоночника, - и забирают меня в страшную Морозовскую больницу.
На самом-то деле больница была нестрашная - внимательные врачи, заботливые медсестры, ласковые практикантки; да и о нехватке медикаментов мы тогда и не слыхали. Но состояние тихой домашней девочки, которую кладут в больницу НА МЕСЯЦ без права посещения родителями, никакими словами не опишешь. Слава Богу, и я это не очень хорошо помню.
Первая больница научила меня уйме интересных вещей - например, как совершать туалет, лежа на спине, в палате на 8 человек. Стеснительности я там лишилась довольно быстро - писать-то хочется, - очень много читала и все время отчаянно скучала по маме.
Мне до сих пор непонятно, какая гадина, какая мерзопакостная сволочь запрещала посещения в хирургическом отделении. Мне было бы это хоть чуть-чуть понятно, если бы речь шла об отделении инфекционном, но хирургия-то?.. Дети с переломанными руками выползали на лестницу к "пункту передач", и хотя бы там могли увидеться с родителями, а мы - те, кому был прописан постельный режим, - ждали, смогут ли наши мамы прорваться к нам.
Мамы прорывались. За счастье увидеть своего ребенка и несколько минут поболтать с ним мамы были готовы сделать что угодно - впрочем, многого у них и не требовали, всего лишь вымыть полы в палате и части коридора, да помыть судна тех, кто не может этого сделать сам. Самое странное, что против этого никто не возражал - то есть "нельзя" оказывалось весьма относительным.
Почти ежедневное появление мамы в больнице уверило меня в том, что мама может все.
Через две недели "вытяжки" мне разрешают переворачиваться на живот, а на тридцатые сутки пребывания в больнице заставляют встать. И я снова учусь ходить - процесс, надо сказать, довольно неприятный, хотя и увлекательный. Вскоре меня выписывают; мне еще нельзя сидеть и спать можно только на жестком и без подушки, но я еду домой, домой, ДОМОЙ!
А дело тем временем движется к осени, и в первый класс я не иду - сидеть-то подолгу нельзя. Мне прописывают надомное обучение, и два раза в неделю, в среду и пятницу, Валентина Васильевна приходит к нам меня учить. Очень эффективный информационный метод, но в социальном плане не дающий абсолютно ничего.
Мама очень боится за меня (этот страх отпустит ее только в дветысячивтором году, но об этом позже), поэтому меня больше не отпускают гулять одну - меня навязывают либо сестре, либо бабушке Аньки Кочкиной ("ну вы же все равно идете гулять, а они так дружат!"); иногда мама гуляет со мной сама. Мама любит ходить по магазинам; очень хорошо помню наш магазин "Галантерея", разноцветные комбинашки и шерстяные мужские носки, а еще пуговицы и крючки в отделе... ммм... пуговиц и крючков? А под новый год целый отдел начинает торговать елками, гирляндами и новогодними игрушками, и это просто великолепно: каждое посещение "галантерейки" заканчивается покупкой какой-нибудь сверкающей блестящей ерундовины, я уношу счастье домой в оберточной бумаге и вешаю его на елку.
1984 год.
Мне восемь лет. Зимой мама попадает в больницу, и заботиться о нас приходится папе. Папа искренне пытается сварить борщ - он покупает фиолетовую капусту и долго варит ее, и результат заставляет нас содрогнуться. Зато какие папа делает макароны по-флотски, какие вкуснейшие котлеты у него получаются!
Под новый год мы остаемся без елки - забываем ее купить, - и мы с сестрой покупаем в "галантерейке" искусственную елку и везем ее домой на санках. Мы ужасно гордимся собой, папа ужасно гордится нами... и еще мы ужасно долго собираем это пластмассовое уебище, сделанное по принципу "а потом обработайте напильником". Зато потом мы смотрим на красивую пушистую елочку, нарядную и несыпучую, и наши сердца исполняются торжеством.
Мама, выйдя из больницы, нас не одобряет - она любит запах леса и хвои под новый год, - но елка уже куплена, и остается с нами очччень надолго.
Осенью я наконец-то иду в школу, и она меня разочаровывает - по книгам и рассказам сестры я представляла себе нечто совсем другое. Впрочем, учиться мне интересно, и за второй класс я тоже получаю "похвальный глист".
Я очень много читаю, и при очередном врачебном осмотре окулист предлагает маме надеть на меня очки. Мама, умница, категорически отказывается - помню, ей даже пришлось подписать отказ на бумаге, - чем сохраняет мне идеальное зрение. Мама моей соседки по парте, Жени Алексеевой, соглашается; Женя ходит в очках до 17 лет, и я до сих пор думаю, что зрение ей испортили именно очки.
Моя сестра заканчивает 8 класс (тогда еще была десятилетка), и неожиданно решает поступать в физматшколу при МИФИ. И поступает, что характерно. Следующие два класса она будет учиться на Каширке, это страшно пугает маму, и мама всячески отговаривает сестру; Ладка вроде бы соглашается с мамой, но вечером приходит папа и восклицает: "Вырваться из этой конюшни! Учиться в нормальной школе!" - и сестра снова меняет решение.
Естественно, в девятый класс она идет не в нашей "конюшне", а в физматшколе - от таких шансов не отказываются. И ее круг общения завораживает девятилетнюю меня - не мне вам рассказывать, что такое юные физики в восьмидесятые годы. Я по-прежнему очень много читаю, и по-прежнему очень много мечтаю, но теперь у меня гораздо больше пищи для размышлений - к сестре приходят преинтереснейшие мальчики и девочки, и говорят о таких вещах, которых раньше я не слышала никогда. Кроме того, у меня появляется возможность наконец-то влюбляться не в книжных героев, а в реальных живых людей - что я и проделываю с завидным упорством, последовательно терзаясь сердечной жаждой ко всем Ладкиным кавалерам.
От тех времен осталась фотография моей сестры - тонкая, пышная, умная, серьезная, очень красивая, с короткими вьющимися волосами (химзавивка на "вертикальные" палочки), - лучше она не выглядела никогда.
во расписалась-то, а! и еще буду :)
календарь (продолжение)
1980 год.
Мне 4 года. Повсюду висят плакаты "Олимпиада-80", а папины приятели из проектной организации участвуют в разработке олимпийского мишки. На лето мы, как всегда, уезжаем к бабушке в Новочеркасск, поэтому олимпиада проходит мимо меня.
Бабушка живет в поселке под Новочеркасском, в кирпичном двухэтажном доме, поделенном на четыре семьи. У каждой семьи - свой отдельный вход, свой двор, своя скотина. Бабушка живет справа, на втором этаже; в сенях внизу висят какие-то плащи и прочая ерундистика, а в паутине по углам живут пауки; а, чтобы войти непосредственно в дом, нужно подняться по крашеной темно-рыжей краской лестнице - два пролета по одиннадцать ступенек, одно очень маленькое и очень запаутиненное окно. На промежуточной площадке этой лестницы я сижу по вечерам на вязаном лоскутном коврике, а на коленках у меня - коробка с маленькими пушистыми цыплятами; я осторожно глажу их золотистые спинки, слушая, как цыплята пищат и посвистывают, и пою им колыбельные. Мои родственники смотрят с верхней площадки, улыбаются: "Опять наша Оля цыплят укладывает", - а я прижимаю палец к губам - тс-с-с-с, они уже засыпают, не разбудите. Цыплята и правда засыпают, подворачивая головы с белесыми гребешками под крылышки, и тогда я поднимаюсь наверх, где мои родственники едят арбуз, закусывая его серым ноздреватым хлебом. Я впиваюсь в сочную розовую мякоть, сок стекает по подбородку на пузо, а на ушах повисают арбузные семечки.
Утром мы идем на речку - Аксай довольно далеко от поселка, и дедушка выводит из гаража старенький "горбатый" Запорожец. Мне очень нравится дедушкина машина, дедушкин гараж, и сам дедушка - пропахший машинным маслом, веселый, конопатый, почти лысый, если не считать длинной пряди челки через всю лысину (на войне дедушка горел в танке, и с тех пор волосы у него растут весьма избирательно).
На реке - песок, из которого мы отливаем замки, похожие на ласточкины гнезда, и белая глина с полосками ржавчины. На реке пахнет рекой, и взрослые, разоблачившись, усаживаются в теньке с провизией; папа, еще очень стройный, пару раз переплывает речку - первый раз сестра плывет с ним, а потом вылезает загорать, и купальник у нее - красный, с алюминиевой застежкой; а я сижу на мелководье и представляю себе, как научусь плавать и тоже поплыву на Тот Берег.
На том берегу - черная вязкая глина, волшебная тютина (ягоды тутовника, ай мин) и все по-другому. Много лет спустя, читая у Даррела описание джунглей, я буду представлять себе именно Тот Берег - со свисающими в реку плетями ветвей плакучих ив, с песчаным островком в излучине реки, с волшебной тютиной, которую я так никогда и не попробовала.
По вечерам мы долго гуляем "с семечками" - это вообще местное развлечение, и семечки, и долгие прогулки. "Чтобы комары не зажрали", мы натираемся одеколоном "Календула", а листиками календулы натираем вчерашние укусы комаров, на которых одеколон не подействовал. Сестра уходит раньше нас - они с соседскими девочками убегают кататься на мотоциклах, - а меня родители берут с собой, и я бреду по бетонке, стараясь в сумраке не вступить в свежую коровью лепешку, и думаю о чем-то своем. На обратном пути я совсем засыпаю, и папа берет меня на руки, опуская на землю только во дворе.
Двор полон жаб (лягушек?), я бегаю за ними, стараясь поймать хоть одну; а поймав, сажаю в банку с водой и песком. Взрослые пугают меня, говоря, что от жаб на руках появляются бородавки, но я не слушаю: мне слишком интересно возиться с животными.
Бабушка держит кур, которые несут яйца. Иногда куры попадают в суп - и тут уж ничего не поделаешь; во всяком случае, мне это аппетита не портит, наоборот, бабушкин борщ из потрошков и гребешков я до сих пор считаю самым вкусным супом на свете. Куры туповаты, но больше у бабушки никого нет, а с цветами мне неинтересно, и я решаю приручить курицу. Понятия не имею, как я это тогда проделала, но через неделю курица узнает меня по походке и бежит навстречу (куры у бабушки живут в вольере, а не на вольном выпасе).
Случайно прибежавшего в наш двор утенка я тоже удочерила, долго откармливала, а потом была сильно обижена, когда пришли хозяева утенка и взяли его обратно. Это ж мой найденыш был, а не какая-то там их будущая утка!
Однажды сосед комбайнер дядя Гриша рассказывает мне о том, как хорошо ночью в поле - звезды светят, зайцы бегают... Я прошу его принести мне зайчика, и долго мечтаю о том, как дядя Гриша принесет мне крохотного пушистого зайчонка, как мы будем с ним дружить, как я за ним буду ухаживать... а Бианки-то я до этого не читала, и потому не знала, что зайчата в августе-месяце уже далеко не такие крохотные и беспомощные, как мне хотелось. Взрослые подшучивают надо мной - кажется, никто всерьез не верит, что дядя Гриша принесет мне зайца - никто, кроме меня.
И однажды днем сонную послеполуденную тишину прорезает зычный клич: "Оля! Оля!" Я выскакиваю из дома - и вижу, что дядя Гриша держит за уши (аймамочки!!!) огромного рыжеватого зайца. Огромного! Длинного! "Мой зайчик!" - воплю я в восторге, подхватывая тяжелого зверя. - "Мама, мне дядя Гриша зайчонка принес!" Мама выходит из дома - и застывает в обалдении. "Гриша, ты что, правда принес ей зайца?" - недоверчиво спрашивает она. Дядя Гриша лучится счастьем: "А как же! Я ж обещал! Только маленького не нашел - выросли они уже". - "Я вижу", - соглашается мама, и мы идем поселять зайчика.
В своих мечтах я кормила зайчика из бутылочки. В реале запихнуть соску в зубастый грызуний рот оказалось не так просто - но мы с мамой старались, и у нас получалось. Некоторое время мы кормили зайчика молочком, пока он не выскочил из своей коробки и не сожрал несколько морковок до самой ботвы. К сожалению, нам нужно было уезжать в Москву - бабушка обещала зайчика кормить и ухаживать за ним, но по-правде я так и не знаю, что с ним стало дальше. Впрочем, зайчик категорически отказывался лежать на коленках, мурлыкать, радоваться моему обществу и играть в навязанные игры, так что я не очень расстраивалась из-за разлуки с ним. Но продолжала просить у родителей собачку или кошечку, на что они категорически не соглашались - того эпизода, когда мы с сестрой в честь нового года накормили хомячков шоколадом, а потом долго плакали над их мертвыми тельцами, родителям хватило надолго.
Вообще от того времени осталось ощущение нового года - запах елки, мандаринов, салата оливье; блестящие шарики на елке, мамины пироги, загаданные желания и шоколадные конфеты из детских подарков - по одной, не больше, чтобы зубы не заболели.
1981 год.
Мне пять лет. Это время я помню более четко, потому что в этом году со мной случилось несколько весьма значительных вещей.
Я теперь умею читать. Папа учит меня по собственноручно нарисованной азбуке в картинках (оказывается, мой папа шикарно рисует) - рисовал он ее для Лады, старшей моей сестры, но и мне пригодилось. Картинки яркие, цветные, нарисованные гуашью на блестящей скользкой бумаге, и разглядывать их очень интересно; а еще интереснее слушать папины рассказы. Правда, потом все это превращается в ежедневный упорный труд: папа заставляет меня читать. Я упорно сопротивляюсь - мне трудно и не хочется; мне хочется еще картинок и еще рассказов, а копаться в буквах мне тяжело и неинтересно. Но папа добивается своего: к середине пятого года жизни я читаю довольно бегло, хотя совершенно безо всякого желания, "из-под палки".
И вот однажды, сидя на диване и разглядывая книжные стеллажи у стены напротив, я вдруг чувствую горячее желание читать - настолько яркое и нестерпимое, что хватаюсь за первую попавшуюся книжку (сборник сказок "Самый богатый воробей на свете") и читаю, пока не приходит кто-то из взрослых. Я хвастаюсь, что дочитала сама до двадцать первой страницы, но мне никто не верит - и зря; вскоре зрелище "Ольги с книжечкой" становится самым обычным, а маме больше не приходится развлекать меня - у меня есть все, что мне нужно.
В детский сад меня так и не отводят, несмотря на мои просьбы. Мама предпочитает сидеть со мной сама, отправляя меня гулять с Аней Кочкиной и ее бабушкой, и оставляя у соседей, когда ей нужно куда-то отлучиться. Мама говорит: "Она у меня тихая, где посадишь, там и найдешь, шуметь не будет, мешать не будет, посидит у вас тихонько - книжечку почитает". Запах и ощущение соседских квартир я помню очень хорошо; но самым главным было то, что там нельзя было шуметь и бегать (впрочем, я и не стремилась - мне вполне хватало книг), и не с кем было пообщаться. Вы не представляете, как мне тогда хотелось в
детский садик!
Вторым значительным событием стал приезд папиной сестры с взрослым сыном. Маме они категорически не понравились, Ладка же быстро подружилась с Андреем - так звали нашего двоюродного брата; он был чуть старше моей сестры, они быстро "зацепились языками", нашли общие темы и тэдэ. Сестра моя вообще - красавица и умница, у нее все получается лучше, она поет, рисует, вяжет, шьет, хорошо учится и прекрасно проводит время; в общем, я дико ей завидую. И как-то так получается, что я страстно влюбляюсь в своего двоюродного брата Андрея - да как влюбляюсь! Со всеми волнениями души, терзаниями раненного сердца, необузданной ревностью, необдуманными поступками, слезами и смехом - короче, как влюбляются впервые, только не в 16-17 лет, а в пять. С тех пор я влюбляюсь регулярно, и года не умея прожить с пустым сердцем.
Перед отъездом папина сестра спрашивает у меня: "Мы едем в Детский мир покупать подарки. Чего ты хочешь больше всего?" Я выпаливаю: "Ходячую куклу!" - мне давно хочется кого-то, кто походил бы на человека, и шел бы рядом; впрочем, поезд и машинки мне хочется тоже, но мама давным-давно объяснила мне, что это не девочковые игрушки, и что у меня их не будет.
И тетя привозит мне куклу! Настоящую германскую куклу, с длинными светлыми волосами, с батарейкой и кнопочкой в спине, и она ходит по комнате - правда, это выглядит совсем не так, как я представляла себе, но все равно есть чем похвастаться перед Анькой Кочкиной. Правда, остро стоит вопрос смены батареек; это страшный дефицит, и мама убеждает меня заводить куклу не очень часто. Я часто и не завожу - в пять лет уже понимаешь, что, если батареек нет - то их нет и не будет никогда, как ананасов из смешного стишка "ешь ананасы, рябчиков жуй".
Я очень легко подпадаю под чужое влияние. Сестра готовит доклад для школы по пионерам-героям - я утаскиваю у нее все книжки и жадно их прочитываю. С тех пор и лет до... эээ... четырнадцати? ну пусть будет четырнадцати, - я думаю, что Ленин - настоящий вождь, коммунизм - рулез форева, и мы живем в наилучшее время в наилучшем месте. Моего идеализма хватает, чтобы считать нереальные очереди в магазинах, процесс "доставания" дефицитных товаров и отсутствие нормальной одежды - всего лишь обстоятельствами жизни.
В общем, мне весело и интересно живется.
А летом мама разрешает мне гулять на дворе одной - "Но только у подъезда!" - и это отдельное чудо.
1982 год.
Мне шесть лет. Яблоневые сады за нашими окнами вырубают, пруды опустошают - там строят новый район. Строят его еще с прошлого года, но только в этом он обретает хоть какие-то контуры завершенности. Грунтовку, ведущую к МКАД, сначала бетонируют, потом асфальтируют - и в теплое время года мы ходим по ней гулять с мамой и папой. Мы с папой идем очень весело, залезая по пути во все доступные дырки, а мама тихонько на нас ворчит.
Вскоре район достраивают, по дороге пускают целых три автобуса - 690, 693 и 697. Люди быстро заселяют новые дома, мы гуляем уже по району - очень, очень интересно смотреть на чужие окна и представлять, как счастливы живущие там люди.
Тогда же папа впервые ведет меня ночью в лес - "чтобы не боялась темноты". Я беру с собой фонарик, но он мне совершенно не пригождается - ночью в лесу все видно и так, особенно если это лесополоса у железной дороги. Темноты я продолжаю бояться, хотя прогулка мне жутко нравится.
Мне безумно нравится наше лесное Бирюлево - с чистейшими прудами, в которых живут пиявки и утки, с лесополосой перед МКАД и настоящим лесом - за МКАД. Мы иногда по выходным уходим с папой далеко-далеко, на речку между Бирюлевым и Булатниковым, или в сосновый лес сразу за МКАД, где еще водятся наглые рыжие толстые белки, а зимой на снегу можно увидеть заячьи следы.
Гуляя, мы срезаем мухоморы и укладываем их (куда-то высоко) - папа говорит, что лоси с удовольствием ими полакомятся, и я мечтаю увидеть живого лося.
Мама не любит заходить далеко в лес - ее вполне устраивают прогулки "на пруды", где можно расстелить полотенце и провести весь день у воды, в блаженном бездельи. Пруды наши еще не облицованы бетоном, еще очень чистые, и папа приносит мне со дна особенную белую глину - из нее очень приятно лепить.
Плавать я еще не умею, и рассекаю по воде в надувном кругу, уцепившись за папу. Папа плавает очень хорошо, профессионально, и не очень любит катать меня на буксире, говоря, что обязательно научит меня плавать, когда я еще чуть-чуть подрасту. Я ему верю безоговорочно: рядом с ним сестра все в том же красном купальнике, и ее он уже научил.
Однажды мы идем на пруды вдвоем с папой, болтаемся там, а, вернувшись домой, получаем нагоняй от мамы: почему мы ушли на весь день, опчему не поели, и почему так оделись? Что было на мне, не помню, а на папе были плавки-веревочки, специальные плавки для пловцов-гонщиков. Представляю себе, какой фурор произвел папа в таких плавках в Бирюлеве 1982 года!
Я читаю Бианки запоем - у нас есть полное собрание сочинений, четыре огромных тома; в первом - детские сказки, в третьем - роман-газета (лесная газета?), в четвертом - про каких-то парней и девушек типа "зеленого патруля", а больше я ничего и не помню. Очень мне Бианки нравится, а Пришвин - гораздо меньше, замороченный он какой-то.
От тех времен осталась фотография: пустырь через дорогу от нашего дома - тогда там была собачья площадка, - молодой тощий папа с хулиганской физиономией, длинноволосая мама в платье с рюшечками, и я - в вязаном бордовом платьице, в белых колготках, в косыночке, очень серьезная. На следующей фотографии я стою рядом с собакой-эрделем, и моя макушка - вровень с ее плечами. Очень хорошо помню и эту собаку, и ее хозяина Витю (в которого я собиралась влюбиться, да так и не собралась); и то, как после фотосъемки ;) Витя с собакой зашли к нам. Наглая эрделька клянчила у мамы какую-нибудь еду, мама угощала ее сосисками, а я шугалась по углам: в присутствии такой огромного зверя наша квартира казалась совсем маленькой, и я впервые задумалась о том, действительно ли я хочу собаку.
Впрочем, просить у родителей собачку или кошечку я не перестала.
Тем летом мы последний раз едем к бабушке всей семьей - возможно, эпизод с уткой относится именно к этому времени. А, уезжая, я теряю соску, с которой не расставалась ночами - и моя мама наконец-то вздыхает с облегчением, потому что читающее дитя с соской в зубах категорически противоречит ее педагогическим принципам.
1983 год.
Мне семь лет. Я понимаю, что в садик меня уже не отдадут - в школу в сентябре, какой уж тут садик. Перед летом мама встречается с Валентиной Васильевной, у которой училась моя старшая сестра; учительница первая моя приносит прописи и еще какие-то подготовительные материалы, я пытаюсь читать то, что написано в прописях - и впадаю в панику: все незнакомое, все не по-русски. Оказывается, письменные буквы отличаются от печатных, и весьма...
Я готовлюсь к школе, но так в нее и не попадаю, потому что ярким солнечным днем, катаясь на горке перед девятнадцатым домом, я ломаю спину.
Вообще у девятнадцатого дома была чудная детская площадка. Горки на ней были оформлены как сказочные домики, скамейки и столики - как грибы-мухоморы, плоские качели - как крокодил и бегемот, а еще там были вырезанные из дерева гномы и богатыри, и ограда из разноцветных автомобильных шин... Сказочное место было, понятия не имею, как оно в нашем Бирюлеве появилось.
Так вот там, на горке в сказочном домике, мы и катаемся, кто на задницах, кто на корточках. И там я как следует прикладываюсь спиной - да так крепко, что несколько секунд вдохнуть не могу и боли не чувствую, только смотрю в распахнутое небо.
А потом я, естественно, заорала.
Врачи ставят диагноз - компрессионный перелом позвоночника, - и забирают меня в страшную Морозовскую больницу.
На самом-то деле больница была нестрашная - внимательные врачи, заботливые медсестры, ласковые практикантки; да и о нехватке медикаментов мы тогда и не слыхали. Но состояние тихой домашней девочки, которую кладут в больницу НА МЕСЯЦ без права посещения родителями, никакими словами не опишешь. Слава Богу, и я это не очень хорошо помню.
Первая больница научила меня уйме интересных вещей - например, как совершать туалет, лежа на спине, в палате на 8 человек. Стеснительности я там лишилась довольно быстро - писать-то хочется, - очень много читала и все время отчаянно скучала по маме.
Мне до сих пор непонятно, какая гадина, какая мерзопакостная сволочь запрещала посещения в хирургическом отделении. Мне было бы это хоть чуть-чуть понятно, если бы речь шла об отделении инфекционном, но хирургия-то?.. Дети с переломанными руками выползали на лестницу к "пункту передач", и хотя бы там могли увидеться с родителями, а мы - те, кому был прописан постельный режим, - ждали, смогут ли наши мамы прорваться к нам.
Мамы прорывались. За счастье увидеть своего ребенка и несколько минут поболтать с ним мамы были готовы сделать что угодно - впрочем, многого у них и не требовали, всего лишь вымыть полы в палате и части коридора, да помыть судна тех, кто не может этого сделать сам. Самое странное, что против этого никто не возражал - то есть "нельзя" оказывалось весьма относительным.
Почти ежедневное появление мамы в больнице уверило меня в том, что мама может все.
Через две недели "вытяжки" мне разрешают переворачиваться на живот, а на тридцатые сутки пребывания в больнице заставляют встать. И я снова учусь ходить - процесс, надо сказать, довольно неприятный, хотя и увлекательный. Вскоре меня выписывают; мне еще нельзя сидеть и спать можно только на жестком и без подушки, но я еду домой, домой, ДОМОЙ!
А дело тем временем движется к осени, и в первый класс я не иду - сидеть-то подолгу нельзя. Мне прописывают надомное обучение, и два раза в неделю, в среду и пятницу, Валентина Васильевна приходит к нам меня учить. Очень эффективный информационный метод, но в социальном плане не дающий абсолютно ничего.
Мама очень боится за меня (этот страх отпустит ее только в дветысячивтором году, но об этом позже), поэтому меня больше не отпускают гулять одну - меня навязывают либо сестре, либо бабушке Аньки Кочкиной ("ну вы же все равно идете гулять, а они так дружат!"); иногда мама гуляет со мной сама. Мама любит ходить по магазинам; очень хорошо помню наш магазин "Галантерея", разноцветные комбинашки и шерстяные мужские носки, а еще пуговицы и крючки в отделе... ммм... пуговиц и крючков? А под новый год целый отдел начинает торговать елками, гирляндами и новогодними игрушками, и это просто великолепно: каждое посещение "галантерейки" заканчивается покупкой какой-нибудь сверкающей блестящей ерундовины, я уношу счастье домой в оберточной бумаге и вешаю его на елку.
1984 год.
Мне восемь лет. Зимой мама попадает в больницу, и заботиться о нас приходится папе. Папа искренне пытается сварить борщ - он покупает фиолетовую капусту и долго варит ее, и результат заставляет нас содрогнуться. Зато какие папа делает макароны по-флотски, какие вкуснейшие котлеты у него получаются!
Под новый год мы остаемся без елки - забываем ее купить, - и мы с сестрой покупаем в "галантерейке" искусственную елку и везем ее домой на санках. Мы ужасно гордимся собой, папа ужасно гордится нами... и еще мы ужасно долго собираем это пластмассовое уебище, сделанное по принципу "а потом обработайте напильником". Зато потом мы смотрим на красивую пушистую елочку, нарядную и несыпучую, и наши сердца исполняются торжеством.
Мама, выйдя из больницы, нас не одобряет - она любит запах леса и хвои под новый год, - но елка уже куплена, и остается с нами очччень надолго.
Осенью я наконец-то иду в школу, и она меня разочаровывает - по книгам и рассказам сестры я представляла себе нечто совсем другое. Впрочем, учиться мне интересно, и за второй класс я тоже получаю "похвальный глист".
Я очень много читаю, и при очередном врачебном осмотре окулист предлагает маме надеть на меня очки. Мама, умница, категорически отказывается - помню, ей даже пришлось подписать отказ на бумаге, - чем сохраняет мне идеальное зрение. Мама моей соседки по парте, Жени Алексеевой, соглашается; Женя ходит в очках до 17 лет, и я до сих пор думаю, что зрение ей испортили именно очки.
Моя сестра заканчивает 8 класс (тогда еще была десятилетка), и неожиданно решает поступать в физматшколу при МИФИ. И поступает, что характерно. Следующие два класса она будет учиться на Каширке, это страшно пугает маму, и мама всячески отговаривает сестру; Ладка вроде бы соглашается с мамой, но вечером приходит папа и восклицает: "Вырваться из этой конюшни! Учиться в нормальной школе!" - и сестра снова меняет решение.
Естественно, в девятый класс она идет не в нашей "конюшне", а в физматшколе - от таких шансов не отказываются. И ее круг общения завораживает девятилетнюю меня - не мне вам рассказывать, что такое юные физики в восьмидесятые годы. Я по-прежнему очень много читаю, и по-прежнему очень много мечтаю, но теперь у меня гораздо больше пищи для размышлений - к сестре приходят преинтереснейшие мальчики и девочки, и говорят о таких вещах, которых раньше я не слышала никогда. Кроме того, у меня появляется возможность наконец-то влюбляться не в книжных героев, а в реальных живых людей - что я и проделываю с завидным упорством, последовательно терзаясь сердечной жаждой ко всем Ладкиным кавалерам.
От тех времен осталась фотография моей сестры - тонкая, пышная, умная, серьезная, очень красивая, с короткими вьющимися волосами (химзавивка на "вертикальные" палочки), - лучше она не выглядела никогда.
во расписалась-то, а! и еще буду :)
no subject
А в 80-м мне бабушка показывала отсвет Олимпийского Факела, который вечером можно было видеть из окна - сам факел было не видно из-за соседнего дома. А ещё...
Ух, блин...
Проняло ;)
Пасиб, Оль ;)))
no subject
no subject
мне потом уже, во взрослом возрасте, рассказывали, что из Москвы на время Олимпиады вывезли всех детей (кого в лагеря, кого к бабушкам), всех нищих и инвалидов - но я как-то не очень понимаю, как это в то время можно было сделать.
Где же вы жили, если видно было Олимпийский факел?
no subject
no subject
no subject
Крыся ты просто замечательно пишешь!
no subject
no subject
спасибо :)
no subject
Насчет очков, мне тоже во втором классе их предложили, отказались, но в конце концов, классу в девятом я таки начал носить, на -2.25, -2.5; такое зрение и до сих пор сохраняется, сейчас для работы на компьютере у меня -2; для дали -2.5.
По поводу этого всего мне кажется, что уровень падения зрения задается генетически, и у кого-то оно падает мало даже при сильной нагрузке (как у меня), а кому-то легкой нагрузки хватает угробить зрение до -5. Но когда этот уровень достигается, дальше зрение уже не падает. Может быть, еще на диоптрию до старости.
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject